— Денис, ты с ума сошёл⁈ — грянула мама. — Разве можно так говорить о человеке⁈ А если это выйдет за порог нашего дома и дойдёт до него?
— Не выйдет, поскольку я говорю это при своих.
— У слуг везде есть уши! Ты же мужчина, в конце-то концов, тебе необходимо понимать, что за каждое слово тебе может потребоваться нести ответ! Это мы, женщины, можем позволить себе болтать что вздумается, так как все последствия рухнут на вас.
— Я беспокоюсь за нашу дочь!
— Откуда бы ни взялась эта цепочка, Елена её не украла!
— Всё равно, если её имя будет замарано в связи с этой грязной историей…
— Денис, ты ведёшь себя как ребёнок! Зачем сочинять всякую чушь, когда достаточно одного лишь того, что сей союз — мезальянс!
Елена украдкой вздохнула. Родители постоянно ссорились, к этому она привыкла. Как и к тому, что если закрыть глаза, можно было вообразить, что папа — женщина, а мама — мужчина. Так уж контрастно различались их голоса.
Сейчас, однако, кое-что царапнуло изнутри тонкий внутренний мир Воробьёвой. Ей сделалось обидно за Четвергова, которого обсуждают как бродячего пса, забравшегося во двор. Поначалу её показалось, что мама на её стороне, однако нет, мама лишь как всегда выговаривает папе за додумывание и невоздержность в высказываниях.
В карете разговор продолжался. Родители судили и рядили, насколько уместно будет вернуть цепочку и как это сделать, чтобы формально не нанести Четвергову оскорбления. В какой-то момент им потребовалась консультация.
— Расскажи, как конкретно, при каких обстоятельствах он подарил тебе это украшение! — потребовал отец.
Елена не позволила себе задуматься. Всё должно было выглядеть так, будто она говорит правду, только правду и ничего, кроме правды.
— Мы с ним познакомились в самом начале года и очень хорошо общались.
Воробьёва никогда не разговаривала с Четверговым и даже не представляла, как его зовут.
— Делали вместе доклад по амулетостроению…
На которое Четвергов не ходил по той простой причине, что амулетостроение было факультативным предметом, за отдельную плату, а денег у него не водилось. Да к тому же он и с основной программой справлялся едва-едва, впрочем, обещая в следующем году встать вровень с однокурсниками.
— У него были какие-то неприятности, из-за которых он не сумел толком уделить время работе…
Угу, были. Это, наверное, о том, как у Четвергова изъяли револьвер.
— Доклад мы защитили, и он… на следующий день подарил цепочку с кулоном. Сказал, что очень мне благодарен и просит принять этот незначительный знак внимания.
— Незначительный! — всплеснул руками отец. — Нет, вы слышали? Незначительный! Да известно ли вам, где и в каких условиях прозябают эти Четверговы? Уже в следующем поколении их род выродится, я уверен!
— Что ты такое говоришь, папа⁈ — возмутилась Елена. — У Четвергова — пять Мережковских!
Это она, кстати, знала точно. В конце и начале учебного года списки вывешивались для мотивации и демотивации студентов. В этих списках иногда можно было увидеть вещи неожиданные. Так, господин Четвергов, поступивший с вяленькой «тройкой», за год умудрился спрогрессировать до пяти. Это изумило всех, главным образом — самого Четвергова. Но потом все быстренько вспомнили про Источник, к которому Четвергов после переезда сделался ближе, и выкинули курьёз из головы. Подумаешь, стихийник с пятью Мережковскими. Да хоть с десятью. Кому он нужен, коли стихийник.
— Дорогая, папа опять говорит не относящиеся к делу глупости. Дело не в Мережковских. Господин Четвергов — стихийный маг из небогатого рода…
— «Небогатого»! Да они погрязли в долгах!
— Денис, помолчи! Дорогая моя, пойми: в случае свадьбы отец, разумеется, выделит хорошее приданное, но бедность ведь никогда не является следствием случайного стечения обстоятельств. Четверговы из поколения в поколение демонстрировали полнейшее неумение вести дела. Он промотает приданное, и что дальше? Будешь ждать наследства? А когда закончится и оно? Допускаю, что на ваш век хватит, но ваши дети? Внуки? Они ведь понесут на себе клеймо этого проклятья.
— Какого проклятья, матушка?
— Проклятья бедности. Неумения распорядиться своей жизнью как подобает.
— Да как вы можете так говорить о человеке, которого даже не знаете лично!
— Как раз поэтому и можем, — перехватил инициативу отец. — Нам не застилает взора эмоция, как тебе.
— Нет у меня никакой эмоции!
— Отчего тогда ты вся покраснела? Мы уже почти приехали, Господи, приведи себя в порядок! Нина, дай ей пудреницу, или что там… Дочь, только не говори, что ты умудрилась влюбиться в этого голодранца! Если зашло так далеко, то придётся перевести тебя в академию на Побережной. Там, по крайней мере, ты совершенно точно будешь окружена исключительно людьми своего круга.