— Прошу простить, мне хотелось подышать свежим воздухом, а выходить на улицу я посчитала странным и неуместным, — сказала Елена, которая за сегодняшний день прокачала умение врать до таких высот, что смогла бы, наверное, обмануть самого дьявола своим небрежным тоном, в который подпустила ровно те нотки, которые, по её мнению, были там нужны. И Зиновьев их разгадал.
— Семейные неурядицы? — спросил он, встав рядом.
— Чистая ерунда, однако настроение было испорчено. Прошу, не принимайте на свой счёт. Я сейчас вернусь за стол и буду вести себя как ни в чём не бывало.
— Нисколько в вас не сомневаюсь. Однако меня привело к вам не только беспокойство. Я хотел кое-что сказать.
— Что же? — недоуменно вскинула брови Воробьёва.
— Это… Это будет тяжёлый разговор. Не хотите ли шампанского?
— Нет, благодарю.
— Килька! Бокал шампанского мне.
На балконе появился фамильяр без бокала и грустно посмотрел на Зиновьева.
— Вы уверены, хозяин? С утра накидываться изволите, а врач же ясно говорил…
Зиновьев побагровел, глаза полезли на лоб.
— Ты! Да как ты смеешь обсуждать мои приказания⁈
Килька исчез и миг спустя появился с бокалом. Зиновьев буквально вырвал его из руки фамильяра, чудом умудрившись не расплескать. И пригубил с видом знатока. Килька молча исчез, видимо, окончательно умыв руки по поводу здоровья своего хозяина.
— Я хотел поговорить о господине Соровском. — Как и всякий алкаш, Зиновьев, едва коснувшись любимого пойла, сразу же обретал чудесным образом полнейшее успокоение. — В последнее время я вёл некоторое расследование… Понимаете, мне не давал покоя образ этого человека. Слишком хорошего и благородного для нашего века, как будто бы совершенно безупречного. Я давно живу на свете и, признаться, не верю в бескорыстие, в честность…
— Но ведь вы же сами именно такой, — выдала окончательно осмелевшая Воробьёва. — Честный, бескорыстный…
— Увы, госпожа Воробьёва, увы. Я — самый эгоистичный человек из всех, кого вы встречали. Всё, что меня интересует, это преклонение и восхищение. Ради них я и занимаюсь тем, что вы все считаете бескорыстным. И я этого особенно не скрываю… В отличие от господина Соровского. Одним словом, я заподозрил, что с ним не всё чисто, и начал исследовать вопрос. То, что мне открылось, ужаснуло меня.
Ужаснувшийся Зиновьев глотнул шампанского, чтобы хоть как-то себя подбодрить. После чего укрепившимся голосом продолжил:
— Для начала: откуда он родом? Разорённая, нищая, спивающаяся деревушка Бирюлька. Можете вы представить, чтобы такой человек, каким мы все знаем Соровского, допустил бы столь сильный упадок своей деревни? А он допустил. И закончилось всё расселением деревни. Соровский же перебрался в город.
— Но ведь Источник…
— Да-да, но Источник не имеет сейчас к делу никакого отношения. Внимайте дальше. Прибыв в Белодолск, Соровский останавливается у дальнего родственника, и тут внезапно выясняется, что он, оказывается, учёный. Что у него есть диссертация о магии мельчайших частиц. О магии, которая, по чудесному совпадению, находится на высокой позиции в списке приоритетов нашего государства. Спрашивается, откуда об этом узнать человеку из деревни, в которой нет ровным счётом никакого общества, кроме спившихся крестьян, вряд ли умеющих читать? Как, откуда он взял материалы для своей научной деятельности?
— Он мог ездить в библиотеку…
— Но он не ездил. Я не поленился и проверил.
Зиновьев не поленился заставить Кильку проверить формуляры библиотеки.
— Соровский никогда, ни разу не выезжал из своей деревни! Больше того. Он никогда и не жил.
— Что, простите⁈
— Александр Николаевич Соровский умер во младенчестве около тридцати лет назад. Вскоре после чего скончалась его мать, а отец упился до смерти в течение ещё пяти лет. — Зиновьев, иллюстрируя свои тезисы, вновь отпил из бокала. — Бирюльчане увидели известного нам Александра Николаевича в первый раз тогда, когда он приехал спасать их от Источника.
— Ч-что вы хотите сказать?..
— Зато многие из них помнят, как некая тёмная личность, скрывающая лицо, ходила по деревне, раздавала бутылки с непотребными напитками и настоятельно просила запомнить, что господин Соровский тихо и спокойно здесь жил всегда.
Воробьёва поёжилась. Она уже вдосталь надышалась свежим воздухом, ей сделалось зябко, и она очень хотела вернуться в тепло. Ещё лучше — домой. Совсем уж в идеале — в общежитие.