— Саша, мы не поедем жить во Владивосток.
— Бе-бе-бе. А может, к проституткам? Они ведь тоже на лоне природы хозяйство с нуля поднимают.
Танька замахнулась.
— Ладно-ладно, не с нуля. Но ведь поднимают! Хотя для проститутки сделать так, чтобы хозяйство поднялось — не бог весть какое искусство…
— Саша, тут трое детей!
— Где? Одну вижу.
— Эти двое тоже всё слышат!
— Прекрасно, значит, у них будет моё чувство юмора.
— Я не умею и не хочу жить не в городе. И ты тоже. Для тебя это просто каприз, который тебе быстро надоест. Если хочешь, давай купим дачу. Это, кстати, очень хорошо будет, туда можно на лето уезжать с детьми.
— Я говорю тебе о романтике жизни, женщина! А ты затыкаешь меня какими-то мелкобуржуазными презренными материальными благами. Давай купим.
Преодолев таким образом мимолётный кризис среднего возраста, я вернулся к делам насущным. Если верить Диль, то чемодан с золотом буквально искрился магией и к гадалке не требовалось ходить, чтобы понять: магия эта не плюшками бы меня кормила.
Плюс ко всему, Зиновьев вновь собирался сделать гнусность, выставив меня магическим клофелинщиком. Это уже два конкретных залёта. Если переселение Догадкиных в город и спонсирование гимназии я был согласен списать на честную игру, то здесь уже извините. Требуется ответка. И, как это у меня водится, гораздо более жёсткая, чем удар Зиновьева.
И если одну бомбу замедленного действия я уже придумал, то за чемодан надо врезать как-то более явно и желательно сразу, вот прям сегодня-завтра. И — тупо. Да, предельно тупо. А то Зиновьев что-то совсем расслабился, ждёт от меня постоянно во-первых, честной игры, а во-вторых, тонкого юмора. Но я ведь его предупреждал, что по-плохому тоже умею.
В один прекрасный летний день, когда ничто не предвещало, в двери дома господина Зиновьева постучали.
Соответствующий слуга пошёл открывать, однако его ждало удивление. Ни одной живой души за дверью не оказалось. Зато на лужайке перед домом стоял внушительных размеров деревянный ящик.
Слуга обошёл его несколько раз, озадаченно хмурясь. После чего пошёл доложить.
Через несколько минут во дворе материализовался Килька. Он тоже обошёл ящик, потыкал пальцем доски. Пожал плечами и пошёл доложить.
Ещё спустя пять минут выскочил сам Зиновьев. Он обежал вокруг ящика целых три раза, стукнул его кулаком и обнаружил уголок конверта, торчащий между досок.
Зиновьев обложил руганью невнимательного Кильку, вскрыл конверт и прочитал текст следующего содержания:
'Господин Зиновьев!
К сожалению, я не имел чести быть приглашённым на Ваше новоселье, однако, пусть запоздало, но всё же поздравляю Вас с тем, что Вы обосновались в прекрасном городе Белодолске! В честь чего и в знак своего к Вам глубочайшего расположения осмеливаюсь подарить Вам сей незначительный знак внимания, который, надеюсь, украсит Ваш сад и доставит удовольствие Вам, как любителю и ценителю изящных искусств.
Всегда Ваш,
граф Александр Николаевич Соровский'.
— Что такое задумал этот негодяй… Килька!
— Хозяин?
— Что с этим ящиком?
— Он деревянный.
— Сам вижу, что деревянный! Как он заговорён?
— Совершенно никакой магии.
— А внутри что?
— Женщина на коне.
— Какая ещё женщина?
— Голая.
— Так, а ну-ка открывай!
Килька послушно разломал доски. Минуту спустя Зиновьев как баран на новые ворота смотрел на бронзовую обнажённую девушку, сидящую на коне с занесённым копытом.
— Килька!
— Что?
— Что это значит⁈
Килька впал в раздумье на несколько секунд, после чего разразился справкой:
— По всей видимости, скульптор имел в виду леди Годиву, супругу эрла Леофрика. Согласно распространённой легенде, леди Годива была обеспокоена высокими налогами в графстве и попросила супруга их снизить, а он спьяну сказал, что снизит, если она голой проедет на коне по улице. Что леди Годива и исполнила, и её мужу не осталось ничего, кроме как исполнить обещание. Легенда подвергается критике. Основным аргументом против описываемых событий является тот, что, согласно хронологии, к моменту выезда леди Годива была в возрасте около пятидесяти лет, что по средневековым меркам уже могло считаться пожилым возрастом. При этом совершенно непонятно, каким образом сие обстоятельство могло помешать ей обнажённой ехать на коне по городу. По сути, аргумент направлен единственно против эстетики образа, культивируемого скульпторами и художниками, а именно юной прелестной девы, которую мы и можем лицезреть в этом произведении искусства. Как бы то ни было, леди Годива сделалась символом самоотверженности аристократии в борьбе за благо простонародья.