— Есть лишь один нюанс, — сказал Акакий. — Во время первого опыта статую он видеть не должен. Вернее, должен обнаружить её отсутствие. Тогда эффект будет сильным и долговечным, а иначе разум сразу же отметит диссонанс и начнёт бороться.
— Разума там не сказать, чтобы очень много… Но так и быть, усложним немного и без того сложную работу. Диль?
— Да, хозяин!
Килька так ничего и не понял.
В тот день, когда доставили подарок, он почувствовал присутствие Диль, быстро духовным образом метнулся по дому и не обнаружил её внутри. Хозяин велел оберегать от Диль только дом, поэтому Килька и успокоился.
Затем, пока Зиновьев бегал вокруг статуи, а вся прислуга таращилась в окна на диво дивное и чудо чудное, Килька таращился на фиолетовую птицу и полагал, будто видит Диль. Видел же он созданную Анной Савельевной иллюзию. А поскольку иллюзия подкреплялась тёплым ощущением присутствия поблизости чужого фамильяра, у него и мысли не возникло, будто что-то не так.
В то время как настоящая Диль быстро и ловко стащила несколько ящиков с шампанским из винного погреба (в случае Зиновьева этот погреб имело смысл именовать шампанским погребом, поскольку других напитков он там не держал) и заменила их точь-в-точь такими же, но с добавленным зельем. Действие которого от алкоголя и пузыриков обещало лишь усилиться до неимоверности.
Ну и последний элемент был самым простым в реализации. Когда наступила ночь, Диль аккуратно переместила статую в безопасное место и подождала, пока из дома выскочит Зиновьев. Убедившись, что он носится за галлюцинацией, и Килька больше встревожен состоянием хозяина, чем происходящим во дворе, она вернула статую и, понаблюдав ещё немного за представлением, удалилась.
— Ки-и-илька-а-а-а! — заорал Зиновьев на десятое утро.
— Да, хозяин?
— Помоги! Ноги не шевелятся…
В этот раз он как-то особенно долго и сладко выспался в обнимку с бронзовой красавицей, так, что даже не мог теперь слезть с бронзового коня.
Килька, разумеется, оказал всю возможную помощь и даже отволок голого хозяина в спальню. Где тот спрятался под одеяло и захныкал.
— Не могу так больше, Килька. Что за колдовство?
Увы, почувствовать зелье в шампанском Килька смог бы только если бы его попробовал. Однако хозяин никогда не позволял фамильяру пить это особо дорогое и качественное пойло. Ему не требовались собутыльники.
— Не знаю, хозяин. Одно несомненно: во всём виноват Соровский.
— Это и без тебя ясно, дурак! Статуя… Продай её немедля! Нет, не продавай. Уничтожь её, в пыль обрати! Нет, не тронь, я люблю её.
Килька с ужасом смотрел, как к легендам о троянском коне и леди Годиве добавляются мотивы Пигмалиона и Галатеи. Он ощущал неоправданную перегруженность образа подтекстом, перебор с символизмом, но ничего не мог поделать. Хозяин запретил трогать статую последним приказом.
По правде сказать, мы с Диль уже неделю обсуждали, как бы изъять ящики обратно. Шутка вышла за изначально обозначенные пределы практически сразу. В планах было поиздеваться над Зиновьевым, опозорить его, но никак не угробить. Мы же не думали, что он будет ночевать на холодном бронзовом коне в чём мать родила. Как говорится: заставь дурака богу молиться…
Но, к счастью, случай избавил нас от необходимости проводить сложную и опасную операцию.
В тот день Зиновьев проснулся как обычно, переместился к себе в постель и затребовал от Кильки газеты и завтрак. Килька исполнил всё в лучшем виде, газет принёс целый ворох. Тут были, разумеется, оба местных издания и несколько московских. Зиновьев тосковал по столице и выписывал полюбившиеся газеты оттуда, невзирая на приличную задержку. Ему хотелось быть в курсе событий, чтобы по возвращении немедленно окунуться в их гущу. Вероятно, Зиновьев изначально не планировал так сильно задерживаться в Белодолске. Хотел быстренько его покорить, сверкнуть столичным лоском в провинции, утереть нос выскочке Соровскому и отчалить обратно, туда, где основной движ. Но сложилось как сложилось.
Начал Эмиль Германович с «Лезвия слова», где прочитал, что господин Зиновьев, согласно свидетельству соседей, судя по всему, допился до белой горячки. Ежедневно с хохотом бегает голышом по своей территории, с кем-то разговаривает, а затем лезет на статую и непотребным образом её тискает, постепенно засыпая.
Зиновьев вскочил с постели, сбросив поднос с завтраком, и в ярости заорал, заметался по комнате. Позор! Ночной кошмар Зиновьева — позор! И этот кошмар теперь был явью. Провинция смеялась над ним! Возможно ли унижение более страшное⁈