— Какой музыкант?
— В гимназии. Парень играл на скрипке, а потом ему, кажется, телега проехала по рукам. Там тоже было что-то в этом духе?
— Ах, вот вы о чём. Нет, здесь всё просто: магия Ананке. Я не пытаюсь представиться святым, Александр Николаевич. Ради достижения своих целей я готов практически на всё. Но у меня есть кодекс чести, есть табу, если угодно. Женщины и дети — нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Под детьми, понятное дело, я разумею тех, кто существенно моложе меня… Потому как технически тот музыкант был ребёнком, как и я.
— Предполагается, что из-за этого должен повыситься градус моего к вам уважения?
— Нет. Предполагается, что вы заслуживаете понимать, с кем имеете дело.
Зиновьев медленно вытащил из-за пазухи руку, держа в ней сложенные листы бумаги. Протянул мне.
— Взял на себя смелость набросать пакт о ненападении. Прописал условия. Прочтите, внесите правки, если потребуется, и пришлите почтой, либо фамильяром, как вам будет удобнее. Можете прийти лично. Если угодно, расцените как приглашение к визиту.
— Диль, возьми у господина Зиновьева бумаги.
Материализовавшаяся Диль взяла пакт, понюхала.
— Всё чисто, никакой магии.
— Прекрасно. Я прочту, Эмиль Германович. Ответ вы получите.
Финт с фамильяром Зиновьева нисколько не смутил. Он явно не настаивал на том, чтобы ему начали доверять. Только конченый идиот мог бы на этом настаивать после всего.
— Кстати говоря, Дилемме Эдуардовне будет, вероятно, интересно узнать: я отменил Кириллу Умоляевичу все связанные с вами запреты. Вы можете встречаться когда и как вам будет угодно. За сим — позвольте откланяться. Доброй ночи, господин и госпожа Соровские.
Зиновьев приподнял шляпу и слегка наклонил голову, после чего, вернув себя в исходное состояние, пошёл прочь от моего дома.
— Господин Зиновьев, — окликнул я его.
— Да, Александр Николаевич? — повернулся он, всем видом выражая заинтересованность.
— Пакт вы собственноручно писали, или Кильку заставили?
— Разумеется, заставил Кильку. Зачем-то ведь нужны фамильяры?
Я покачал головой, провожая взглядом своего врага номер один.
— Вот внезапно подумал. Если он ещё в гимназии или до неё обзавёлся фамильяром четвёртого ранга — это ж, получается, тот мог за него вообще все письменные работы делать…
— Это обман, и это плохо, Саша.
— Знаю, что плохо и обман… А всё-таки жаль, что когда я учился, у меня фамильяра не было. Столько человекочасов было просто вычеркнуто из жизни на всяческую лабуду, эх…
Мы поднялись на крыльцо, я отпер дверь, открыл её и замер. Мне в грудь смотрели два ствола. Их держали Настя и доктор, бледные и решительные.
— Откуда. У вас. Винтовки? — спросил я максимально спокойным тоном.
Стволы опустились.
— Александр Николаевич! — выдохнул доктор Снуль. — Слава Богу! Не хотел стрелять в человека… И не буду.
— Откуда⁈
— Ружья-то?
— Нет, доктор. Винтовки. Я, конечно, не оружейный гик, однако обладаю внушительной коллекцией стрелкового оружия, которое временами от скуки чищу, и что-то да понимаю. То, что вы держите в руках, это не охотничье, не спортивное, а боевое оружие, созданное ради единственной цели: убийство человека. И, как следствие, запрещённое для покупки и хранения гражданскому населению. Так откуда?
Нарезное и вправду простым людям было нельзя ни при каких обстоятельствах. Аристократы же шли по совершенно иной статье, и могли, при желании, купить хоть крейсер, уставленный нарезными пушками. Главное с этим крейсером сильно не лапсердачить. Что подразумевало: не стрелять по своим и не провоцировать международных обострений. То есть, иными словами, никакого практического смысла в приобретении крейсера не было. Но я отвлёкся, а доктор побледнел, с ужасом глядя на винтовку у себя в руках. Насте тоже ощутимо поплохело.
— Господин Прощелыгин принёс, — пролепетала она.
— Что⁈ — Такого ответа я уж точно не ожидал.
— Г-господин П-прощелыгин. Он ведь знает, что мы боимся Зиновьева. И сказал, что так ему будет спокойнее.
Я долго молчал, пытаясь заставить себя перестать кипеть от злости. Потом откашлялся и сказал:
— Значит, так. Сейчас вы идёте в гостиную, там медленно и аккуратно кладёте оружие на стол и отходите. Сейф у вас есть? Так и думал, сейфа у вас нет. Очешуеть просто! У нас дома фактически живёт невероятно одарённый, гиперактивный, сверхлюбопытный ребёнок, у которого в активе несколько пожаров, а мы храним боевое оружие в открытом доступе! Даже не уведомив об этом хозяев.
Настя тихонько пискнула, услышав о такой точке зрения на события, но мужественно донесла винтовку до стола. Как и доктор. Я повернулся к Таньке.