— Что такое? — Леонид пулей слетел по лестнице с верхнего этажа. — Что за взрыв? Есть пострадавшие?
— Вон, — показал я пальцем вниз.
Там, на площадке между пролётами, лежал человек. Кто он, понять было невозможно, так как весь он был окрашен в цвет бешеной радуги. Но Леонид не страдал предубеждениями и бросился на помощь.
Как оказалось, Леонид присутствовал на посту вовсе не в результате случайности. У него так и не было врачебного кабинета, а клиентура имелась. Не в общежитие же их вести, право слово.
Леонид быстро провёл диагностику. Черепно-мозговая травма, сломанные рёбра, возможно, повреждён позвоночник. Однако пациент был скорее жив. Я вызвал Диль, она принесла носилки, и мы с нею осторожно подняли пострадавшего. Леонид стоял рядом, на ходу что-то подлечивая взмахами рук. Акакий же, поняв, что от него пользы особой нет, присел рядом с тем местом, где лежал несчастный.
На полу имелись капли какой-то жидкости. Акакий с отвагой истинного учёного ткнул пальцем в каплю и сунул его в рот. Мгновение спустя он скривился и плюнул. Встал.
— Отвратительно. Презренно.
— О чём вы говорите, господин Прощелыгин? — спросил я уже с середины пролёта.
— Не важно. Я предоставлю другим открыть эту тайну. Не хочу касаться. Мне необходимо почистить зубы. Всего хорошего, господа.
Тайна раскрылась не сразу. Потребовалась пара дней.
Краска, покрывшая неизвестного, была невероятно стойкой. В больнице её попытались было оттереть, но, осознав бесперспективность, изменили шкалу приоритетов и начали лечить от более серьёзных повреждений. Леонид, разумеется, активно участвовал. Я, коль уж оказался рядом, также помогал, хотя большой необходимости в этом и не было.
— А давненько нам с вами сложных случаев не попадалось, — заметил Леонид, мысли которого текли по сходному с моим руслу.
— Да вот, заикание не так давно…
— Ну! Ну, да, но это, согласитесь, не тот масштаб. Вот со Старцевым, например… Н-да. Кстати, вы случайно не знаете, как они там, с Помпеевой?
Я случайно знал. Совершенно случайно. Случайнее, можно сказать, не бывает.
Старцевых судили и приговорили Семёна Дмитриевича к высшей мере, то есть, смертной казни. Его супруга, несмотря на скотский характер, получила пятёрку за пособничество.
В камере смертников Старцев сидел, глядя в стену невидящим взглядом, производя такое впечатление, будто его вновь настигли последствия ментального удара Гнедкова. Утром Старцева должны были лишить жизни. Человек, который хотел получить примерно всё, остался с круглым нулём и нулевыми же шансами на исправление.
Должно быть, он вовсе не знал, о чём думать. Никогда и ни разу не предполагал он, что дойдёт до подобного. Раскаяние пыталось залезть в его голову, но Старцев не видел в нём спасения и лениво отмахивался.
Тогда пришёл страх и вломился, не спрашивая разрешения. Старцев затрясся и заплакал. Вновь подступило раскаяние, но теперь уже перед ним встала гордость. «Уйди, — сказала гордость. — Как он сможет тебя принять? В собственных же глазах он тогда станет совершенным червём, раскаивающимся лишь в корыстных целях, чтобы разжалобить Всевышнего. Он, как-никак, аристократ».
«Сложный человек, — согласилось раскаяние. — Но я не уйду. Я тут посижу».
У гордости не нашлось возражений, и раскаяние спокойно сидело рядом, ожидая своего мгновения.
Вдруг Старцеву, который валялся на полу, рыдая и скуля, показалось, что кто-то пришёл. Это могли быть только люди, родившиеся, чтобы отвести его к палачу. Старцев встал, повернулся, попытавшись осушить слёзы, сохранить хоть какие-то крохи достоинства.
И замер.
За решёткой стояли трое, глядя на него сумрачно и печально.
— Вы⁈ — прохрипел Старцев. — Что вы тут?..
— Лично меня попросил прийти Александр Николаевич, — сказала Кунгурцева. — Сама бы я не пошла ни за какие коврижки. Что за чушь! Если бы в этом человеке было хоть что-то хорошее…
— Что-то было, — сказал я. — Едва излечившись, женился на Помпеевой. Которая, прямо скажем, была уже не в самом соблазнительном возрасте, да и социальным статусом похвастаться не могла. При такой-то мегаломании господин Старцев мог приударить за кем-то более перспективным. Но умудрился через десятилетия пронести свою любовь.
— Что за чушь! — была непреклонна Кунгурцева.
— И она ждала его все эти десятилетия. А теперь, после отсидки, вновь останется одинокой, никому не нужной, без надежды на какое бы то ни было счастье.
— Она заслужила и большего.
— Согласен, они не заслужили света. Покоя тоже. Но нельзя наказывать человека, забирая у него любовь. Любовь — это то единственное, что и делает нас людьми. Вопреки логике, здравому смыслу и даже самому Леониду.