— Нельзя помочь людям. Но можно помочь человеку. Вот так жестоко и просто. Помогая людям, мы просто швыряем деньги в пустоту и забываем. Это как кормление фамильяра. Понимаете?
— Нет.
— Ну, можно открыть учреждение, где на тарелках постоянно лежит еда, и любой фамильяр может бесплатно туда заскочить и поесть. И либо от этого нет никакого толку, так как фамильяры не получат энергии, либо они получат чужую энергию и всё станет хуже. Куда мудрее кормить своего фамильяра. Да, увы, на это придётся тратить своё время, своё внимание. Однако от этого будет толк. Идеальный мир в моём понимании — это не тот мир, в котором четверть человечества занимается благотворительностью, а три четверти этой благотворительностью пользуются, при этом пропорция постоянно изменяется в неприятную сторону. Идеальный мир — это мир, в котором всегда найдётся человек, готовый протянуть руку помощи другому человеку, который нуждается и который готов работать на улучшением своего положения, но столкнулся с непреодолимыми для него препятствиями.
— Вы ведь понимаете, что это чушь? В обществе слишком много сирых и убогих, нуждающихся в помощи. Больше, чем доброхотов, готовых протягивать руки. Именно в этом смысл системы. Система всегда может больше, чем один человек!
— Как сказал бы один мой дорогой друг: ваша правда. Однако вот в чём загвоздка: любая система, созданная для решения какой-либо проблемы, хочет существовать вечно и расширяться. А для этого ей необходима проблема. Это уроборос, у которого нет начала и не будет конца. Отвечая на ваш аргумент: да, вероятно, без систем не обойтись. Но так ли уж необходимо мне лично вставать на их сторону? Мир тем и прекрасен, что разнообразен, как вы недавно выразились. В этом его красота и опасность. Ничего нельзя предсказать наверняка. И всегда кто-то совершит поступок, которого ты не мог предугадать.
Зиновьев усмехнулся каким-то своим мыслям. Судя по всему, мою философию он не мог принять в глубине души. Я вздохнул и сухим тоном закончил:
— Возвращаясь к началу. Да, я мог бы позволить себе дом побольше и… побогаче. Но останавливает меня вовсе не желание помогать, как вы выразились, сирым и убогим. Милостью Господней я имею ровно столько, сколько необходимо мне для комфорта. И мне попросту лень осуществлять какие-то телодвижения для того, чтобы иметь больше. Я не хочу, чтобы дома поселилась целая армия слуг, которых я не буду знать по именам, но которые, в противовес, будут знать обо мне всё и распускать сплетни. Я не хочу тратить полчаса на то, чтобы дойти от спальни до столовой. Не хочу орать на своих детей, если они вдруг поцарапают или разобьют какую-нибудь дорогущую вещь. Попросту говоря: я не хочу любить вещи. В них нет души.
Зиновьев долго молчал, а я не прерывал его молчания. Что-то он думал, этот озабоченный аристократ. Увы, он не планировал менять своего мировоззрения под влиянием моих убийственных аргументов. Он строил на мой счёт какие-то схемы. Пытался вписать меня в свою картину мира так, чтобы я там особо не мешался.
— Я ошибся на ваш счёт, — прозвучал вердикт.
Я вскинул брови.
— Прошу прощения?..
— Александр Николаевич, вы ведь говорили с теми студентками, с которыми в очередной раз меня переиграли. Я сообщил им, что вы — простой мужик из деревни, выдающий себя за аристократа. Вынужден признать, что ошибался.
— Так вы это всерьёз, что ли, говорили?..
— Разумеется.
— Господи… Ладно. Давайте уже займёмся делом.
— Действительно, хватит ходить вокруг да около. Я принял все ваши поправки. Вот окончательный вариант нашего пакта. Предлагаю призвать фамильяров, чтобы они ещё раз всё прочитали и одобрили, чтобы нам с вами не тратить время.
— Разумно. Диль!
— Килька!
— Да, хозяин? — Два голоса слились в один.
— Прочитайте документ, посмотрите, нет ли каких-либо изъянов.
Килька держал бумаги, быстро их перебирая. Диль стояла рядом и читала из-за плеча. В какой-то момент она схватила Кильку за руку и нахмурилась.
— Что? — спросил Кирилл Умоляевич. — Здесь даже ничего не менялось.
— Да, но формулировка мне перестала нравиться.
— Запрет наносить вред близким людям?
— Да. Здесь слишком подробно расписано, что значит вред.
Поскольку расписывал лично Килька, он насупился. Критика парню определённо не нравилась. Особенно не конструктивная, а в духе «мне перестало нравиться». Мы с Зиновьевым не вмешивались, прислушиваясь, однако, к разговору с живейшим любопытством.
— Если не расписать, то как понять, что есть вред? — возразил Килька.