Жидкий сверкнул на меня глазами. Казалось, его возмущает то, что я шучу даже сейчас, находясь фактически в тюрьме. Ему было бы легче, если бы я не шутил. Накладывает всё же профессия отпечаток, никуда не денешься. Можно сколько угодно убеждать себя и окружающих в том, что для тебя главное — буква закона и порядок. Но в действительности, занимаясь тем, что сажаешь людей за решётку, начинаешь испытывать мрачное удовлетворение от того, что своей властью лишаешь их свободы и радости. А если они даже в заключении продолжают свободно радоваться — это подрывает веру в свои силы, вызывает уныние и геморрой.
На Дениса Борисовича было жалко смотреть. У него на глазах рассыпалось всё. Он, однако, быстро взял себя в руки и сказал:
— Приношу вам свои извинения, господин Соровский. Произошла чудовищная ошибка. Вы можете быть свободны.
— Случается, — сказал я, поднимаясь. — Обиды не держу, всё понимаю: служба.
— А я бы на вашем месте подержал обиду, — вмешался Жидкий. — То, что произошло, абсолютно непрофессионально. И подобная самодеятельность должна наказываться.
— Ну, это вы уж сами как-нибудь разбирайтесь. А меня супруга ждёт. Честь имею, господа.
Глава 74
Мы празднуем победу
Супруга действительно ждала меня на улице, беспокойно цокая туфельками туда-сюда.
— Саша! — бросилась она ко мне. — Я думала, погибну. Ты ушёл, вдруг появляется Диль и говорит, что тебя арестовали! Что случилось? Это из-за тех мужчин, что за нами следили?
— Угу, из-за них. Дома поговорим. И желательно после полуночи.
Полночь нужна была мне, чтобы сменились сутки, и я смог призвать Диль. Она явилась, сказала, что никаких фамильяров поблизости с прослушкой нет. Мы оккупировали столовую к неудовольствию доктора Снуля, которому пришлось перебазироваться со своими мемуарами в свою же комнату.
— Первое, оно же главное, — начал я заседание. — Каков счёт?
— Четыре — три, хозяин. В нашу пользу.
— В таком случае не вижу повода не выпить. — Я разлил по бокалам сливовый сок. — За спортивные достижения!
После того как мы выпили, Танька сказала:
— Я думала, Зиновьева хватит удар. Ещё и жара такая. Предложила ему зонтик. После третьего гола он выглядел совсем худо.
— Ты молодец, правильно поступила. А он?
— Не взял. Посмотрел на меня молча, встал и ушёл.
— Хромает воспитание у некоторых аристократов, увы… Ладно, теперь второй по значимости вопрос. Зиновьев опоил транквилизаторами нашу команду. Это ладно, это я посчитал. Никакого прямого вреда мне и моим близким здесь нет. Но дальше! Этот хлыщ пишет анонимку, где обвиняет меня в использовании магии Ананке и утверждает, что я буду её использовать во время игры. Расчёт хорош, не придраться. Я должен был подумать, что он обработал наших магией Ананке и броситься наносить контрудар. Тут-то меня и берут тёпленьким, с поличным. Был Соровский да весь вышел. Но вот это уже однозначно вред. Почему Зиновьев до сих пор жив? А кстати, он жив?
— Жив, — подтвердила Диль. — И я вижу только одно объяснение. Анонимку он написал до заключения пакта.
— Вот змея! — воскликнула Танька. — Это… Это просто гадина, тварь!
— Н-да, — усмехнулся я. — Изящно. Заложить бомбу и лишить меня возможности нанести контрудар. Я, конечно, не думал, что мы с ним сделаемся лучшими друзьями, но всё же так резко… А сколько он их ещё успел заложить?
Вопрос был риторическим. Танька побледнела, Диль развела руками.
— Ну, есть один способ узнать. — Я достал из кармана торрель. — Зиновьев успел запустить какие-либо процессы, которые должны навредить мне, до подписания пакта?
— Halb.
— Что-то кроме подставы с футболом и магией Ананке?
— Nichts.
— Хорошо. — Я убрал торрель. — Понадеялся, что этот удар будет сокрушительным. А теперь ему придётся крутиться на общих условиях. Диль, что бутылки?
Диль нехорошо хмыкнула и заговорила:
— Килька хотел их забрать. Я не допустила. У нас с ним фактически дошло до драки на поле, но я вовсе не понимала, почему он должен забирать нашу воду! Он быстро исчез, видимо, Зиновьев его отозвал. Бутылки я все собрала, даже пустые, и отнесла Фадею Фадеевичу, он пообещал приобщить их к делу.
— Прекрасно.
— Правда, предупредил, что доказательство это такое себе. Зиновьев всегда сможет заявить, что бутылки кто-то подменил, может, даже мы сами, чтобы подставить его.
— Когда же это закончится? — спросила приунывшая Танька. — В тюрьму тебя ещё не забирали…