— Вадим, пожалуйста, я тебя умоляю! — кричала матушка Серебрякова, мечась по раскисшему газону, заламывая руки. — Спустись! Не надо, не делай! А я говорила, что она тебя погубит, я знала с самого начала!
— Уважаемая! — заорал я, превозмогая раскат грома. — Вы нихрена не помогаете!
— Как вы смеете говорить со мною в подобном тоне⁈
— Пошла вон! — сменил я тон кардинально.
Серебрякова отступила от неожиданности, но в бегство не обратилась. Аристократка, что тут сказать. Не привыкла убегать от проблем. Тут же завопила на меня что-то невразумительное, но её крик потонул в шуме дождя и дополнительном раскате грома, который достался нам совершенно бесплатно, без молнии.
Вадим Игоревич стоял на крыше. С петлёй на шее. С револьвером, приставленным к голове. И полностью игнорировал мечущихся внизу перепуганных близких.
Кроме меня и матушки Серебряковой, здесь присутствовал мрачный Дмитриев, который смотрел вверх, стиснув кулаки. Дождавшись, когда гром умолкнет, а паникующая женщина прервётся, чтобы вдохнуть, он рявкнул:
— Прекрати этот цирк, клоун! Что ты устроил⁈ Из-за бабы — стреляться? Вешаться? С крыши прыгать? Ч-чёрт, да как ты вообще всё это выдумал⁈
Как верно заметила Танька, с фантазией у Серебрякова было так себе. А то, что было, как-то всегда подразумевало оружие. Но смех смехом, а ситуацию он создал такую, что если поскользнётся, то шансов выжить у него будет… Примерно девяносто девять из ста. Диль его успеет спасти.
Больше всего меня смущал револьвер. Штука сволочная и очень близко к виску. Диль сразу сказала, что предпочла бы не лезть. Одно резкое движение пальца — и всё, никакая скорость не поможет.
— Вадим, вспомни, что ты — мужчина! — заорала матушка. — Вспомни, что ты — аристократ! Ты не должен вести себя столь неподобающим образом!
Серебряков не реагировал. Я вполголоса выругался.
— Диль!
— Да, хозяин?
— Веди меня к лестнице на чердак. А вы, двое — говорите всё, что угодно, лишь бы он меня дождался!
Я побежал к дому. Внутри было светло, тепло и куча перепуганных слуг прилипли к окнам, не зная, что делать. Что-то в своём жизненном предназначении понимал только Анисий, этот вернейший и надёжнейший человек, прошедший с Серебряковым огонь и воду. Он стоял у запертой изнутри чердачной двери и лупил её топором.
— В сторону! — приказал я. — Диль!
В воздухе мелькнула изящная девичья ножка (Диль была в платье, со свадьбы так и не переоделась), и дверь с треском ушла в проём. Мы рванулись внутрь. К счастью, лаз на крышу не запирался снаружи, и через минуту мы очутились под проливным дождём.
Только тут я вспомнил, что по документам являюсь стихийником и сотворил несложное заклинание — «Зонтик». Капли стали облетать меня и Диль.
К Серебрякову мы приближались со спины, однако на середине пути я изменил стратегию и пошёл с фланга, чтобы он меня видел. А то от неожиданности пальнёт чего доброго и не будет у меня лучшего друга.
— Вадим Игоревич, — сказал я, установив в дополнение к Зонтику, ещё и приватный канал для общения, — давайте поговорим!
— О чём? — поступил ответ. Тусклый, безжизненный, но всё же ответ. — Я жду подходящего раската грома, который наполнит моё сердце восторгом бури и яростной решимостью. Вы слышите?
— Что?
— Каждый раскат всё ближе. Скоро очередной грянет прямо над домом, и тогда всё закончится.
— Вы его не услышите.
— Почему?
— Я заглушил звуки.
— Чёрт вас побери, Соровский! Не мешайте мне прощаться с жизнью!
— Вы меня, конечно, извините, но только я именно что и буду мешать вам прощаться с жизнью.
— Нет, Александр Николаевич, не извиню! Вы уже положительно не в своё дело влезли. Если я принял решение — значит, так тому и быть. Люди вроде меня живут страстями и умирают так же!
— Вадим Игоревич, вы просто расстроены из-за того, что сорвалась свадьба. Ну подумайте же вы, что будут говорить в городе! Серебряков покончил с собой из-за несчастной любви! Позор! Посмешище! И мне будет хотеться их всех вызывать на дуэль, а я этого не могу, у меня фамильяр. И тогда мы с Диль будем просто подстерегать их ночью на улице и бить им морды. Однажды меня арестуют и посадят, я опозорюсь на всю страну, Его Величество от меня отвернётся, моя жизнь закончится!
— Будьте вы прокляты, Соровский! Почему вы всё, чего коснётесь, превращаете в балаган⁈
— Я больше ничего не умею, Вадим Игоревич!
— Что вы знаете о несчастной любви⁈ По-вашему, я, как подросток, не могу совладать с назойливым желанием обладать объектом влюблённости⁈ Нет! Мы с этой женщиной были близки. Я рассказывал ей такое, что не поверил бы больше ни одной живой душе. Я смотрел ей в глаза и видел отражение себя. Мы были созданы друг для друга и не видели иной жизни! И вдруг перед всем светом, в миг, когда нужно было просто сказать «да», она смеётся мне в лицо, говорит, что всегда меня презирала, и скорее станет распоследней шлюхой, чем выйдет замуж за такое ничтожество, как я!