— Потому что все здесь присутствующие на вас невероятно обижены за сегодняшнюю выходку. Что это за мелодрама? Не хотели замуж — не надо было доводить до свадьбы. Ославили себя, Дмитриева и Александра Николаевич на весь город — и ради чего? Ради прихоти?
— Леонид, я была бы чрезвычайно признательна, если бы вы сами замолчали! Я весь день в раздрае! Сама себя не понимаю и боюсь.
— Я вам… сочувствую…
— Спасибо, Александр Николаевич, я так рада, что вы понимаете мою боль…
Пинцет наконец схватил пулю и потянул. Я заскрежетал зубами. К горлу подкатила тошнота. Повернул голову набок, чтобы хотя бы не захлебнуться. Поморщился, вернул обратно.
— Всё! — выдохнул Леонид. — Повезло вам, Александр Николаевич, сказочно. Вам, Вадим Игоревич, кстати, тоже. Никакие органы не задеты. Зашиваю. Придётся ещё немного потерпеть!
— Диль!
— Да, хозяин? Прости меня! Прости, хозяин!
Я хотел ей сказать, что она не виновата. Что это я сам отдал ей приказ спасать Серебрякова, и поэтому она не смогла поймать пулю. Но сил было очень мало, и всё это я выразил мучительной гримасой. Силы же вложил в слова:
— Обезболивающее достань. Хорошее. Внутривенное. Шприцы, штук пять. И…
Диль исчезла.
— Жопа, — прокомментировал я. — Танька знает?
— Никто не знает, кроме нас, — сказал Леонид, протыкая меня иголкой. — Не было времени делать заявление в газету.
— Хорошо. Значит… Молчать. Кто-нибудь, Таньке скажите, что я решил пожить. У. Вадима Игоревича. Леонид, ненавижу вас…
— Благодарю-с, лестно заслужить ненависть графа.
— О чём я… Да, уехал погостить. Всё. Захочет. Навестить. Пусть приедет. Но без. Парвати…
Тут в кадре появился Вадим Игоревич с лицом человека, прошедшего ад сверху донизу и вернувшегося, но не испытывающего никаких положительных эмоций по поводу пережитого приключения.
— Александр Николаевич хочет сказать, что у него дома гостит Прасковья Ивановна. И если она узнает, что я его подстрелил, это послужит маслом в огонь её чувства! Александр Николаевич хочет, чтобы она думала, что он не желает находиться с нею под одной крышей, компрометировать её и себя, и потому уехал временно жить ко мне, таким образом показывая свои истинные чувства. Этот ход спасёт всех в глазах света. И об этом он думает, пока терпит невероятную боль, едва разминувшись со смертью! О Господи всеблагой, я не заслужил такого друга!
— Верёвку…
— Что, Александр Николаевич⁈
— Верёвку. Снимите. Вам не идёт.
Серебряков рассеянным движением коснулся болтающейся на шее петли. Тут же в сердцах плюнул и сорвал её.
— Попросил бы не плеваться и вообще отойти подальше, куда вас изначально и отправил, — прорычал Леонид. — Вы обезумели совсем⁈ Здесь операция идёт! Начнётся сепсис…
— Улетучиваюсь!
Вадим Игоревич исчез. Появилась Диль с охапкой медикаментов. Леонид бросил беглый взгляд на упаковку с ампулами, на шприцы и кивнул.
— Инъекцию приготовить и сделать сумеете, Дилемма Эдуардовна?
— Да!
— Действуйте. Нервной системе Александра Николаевича необходимо отдохнуть.
Мне в руку ткнулась игла, и почти сразу боль начала уходить. А вместе с ней куда-то понеслась и реальность. Я закрыл глаза и отрубился.
Очнулся в той же постели, вновь от боли, но уже такой — застарелой, ноющей. Скучной, как ревматизм, ни к селу ни к городу образовавшийся в области живота.
Кто-то держал меня за руки. Я открыл правый глаз — увидел зарёванную Таньку. Открыл левый — увидел Диль.
— Так и помереть не жалко…
— Саша, ты дурак! — всхлипнула Танька. — Как же я рада, что ты живой… Я чуть не убила этого идиота Серебрякова!
— Я его спасла, — подтвердила Диль. — Татьяна пыталась пронзить его вот такой сосулькой.
Диль отпустила мою руку, чтобы показать размер сосульки.
— А Серебряков и не сопротивлялся?
— Нет, конечно. Понуро стоял и ждал расправы.
— Ещё бы он сопротивлялся! — взбеленилась Танька. — Негодяй! Жалкий позёр! Ты никогда больше не станешь принимать его у нас дома! Или… Или я буду уходить из дома!
— Но я люблю его, Таня…
— А меня ты не любишь?
— Тебя тоже люблю, но как брата…
— Фр!!!
— Полностью согласен. Ладно. Потом это всё… Что там Парвати?
На такие сложные конструкции как «Прасковья Ивановна» мне было лень тратить силы.
Парвати, как оказалось, вполне нормально провела ночь, ничего не учудила. К завтраку вышла, вела себя вполне светским образом. Изъявляла желание ехать с Танькой ко мне, однако узнав, что я у Серебрякова, притухла и сказала, что подождёт тут.