— Значит, вот как… — Ссутулясь, будто разом прибавил лет двадцать возраста, Зиновьев подошёл к окну. — Вот как вы решили… Мерзко. Мерзко с вашей стороны. Выходит, что я был прав, вы — не аристократ. Аристократ никогда не обратился бы к властям, чтобы разрешить личный конфликт.
— Да? А как насчёт той анонимки, по которой меня арестовали?
Зиновьев вздрогнул. Указание на очевидный пробел в логике больно его ужалило.
— Пора бы уже запомнить. Каждый мой ответный удар сильнее и страшнее вашего. Так что, если не возражаете, победу в нашей битве я запишу на свой счёт.
— Победа будет моей!
— О нет. Историю пишут победители, Эмиль Германович. А когда ваша голова скатится с плахи, не останется никого, кто бы написал её за вас. В то время как о моих подвигах уже существует целая библиотека, принадлежащая перу одной юной, но чрезвычайно талантливой писательницы. Утерянный вами Черёмухов, ненавидящий вас всем сердцем, уже открывает издательство, в котором эти книги будут выходить. Посреди этого города будет стоять моя статуя, пусть лет через сто. Моим именем будут называть улицы и площади. А вы навсегда останетесь лишь моим придатком. Вспомнят меня — вспомнят и вас. Только так и никак иначе. Навеки и даже после смерти — номер два. Не надо было приезжать в Белодолск, Эмиль Германович. Не надо было начинать битву, заранее обречённую.
Зиновьев взревел. Он бросился на меня, будто бешеное животное. Красные глаза, летящая во все стороны слюна. Мне сделалось неприятно, и я малодушно заслонился своей спутницей.
Не успев изменить траекторию, Зиновьев налетел на неё, чуть не повалил. Спохватился и придержал за плечи, не давая упасть, забормотал было какие-то извинения. Но тут шляпа с вуалью соскользнула с её головы, и Зиновьев осёкся.
— Что… Кто?.. — просипел он. — Кто это? Что… Что ты привёл в мой дом⁈
Серебряков был человек… своеобразный. Даже среди аристократов он выделялся особым складом характера. Можно сказать, он был ультрааристократом. Убедить его поступить спокойно и благоразумно не мог никто. Но стоило предложить совершенно безумную авантюру, которая грозит если не виселицей, то тюрьмой — и вот, глубокой ночью мы с ним едем в повозке, управляемой верным Анисием, по частично дремлющему городу.
— Всё же, Александр Николаевич, эта ваша иллюминация прекрасна, — заметил Серебряков, глядя в окошко. — Но имеет и свои минусы. Ночью проехать куда-то незамеченным сделалось решительно невозможным. Такое ощущение, что каждый твой шаг немедленно попадает в газеты.
— У любой медали есть две стороны, Вадим Игоревич. Любое изобретение приносит столько же вреда, сколько пользы, но без изобретений не будет развития, и человечество откатится к каменному веку. К примеру, взять обычный кухонный нож. Величайшее изобретение, без которого не было бы никакого прогресса. А вместе с тем — самое распространённое орудие убийства. Суть заключается в том, что нам никогда не создать мир, абсолютно безопасный, безусловно удобный. Инь и Ян.
Тут я вытащил из-за ворота амулет с Диль и помахал им, иллюстрируя свои тезисы наглядной демонстрацией упомянутого символа.
Диль, к слову сказать, нравилось жить в амулете. Она затруднялась описать свои ощущения от пребывания в нём, как будто таких слов и ощущений в человеческом мире не существовало вовсе. Конечно, моя фамильярка жила насыщенной жизнью: тренировала футбольную команду, встречалась с Килькой, выполняла мои приказания. Но иногда прямым текстом просила призвать её в амулет.
Я в конечном итоге для себя объяснил это тем, что в амулете Диль проходит процедуры подзарядки и ментальной чистки. Может, это и близко не так, но кому какое дело. Буду считать так.
— Если всё так, как вы говорите… можно и вовсе ничего не делать. Прогресс. Что — прогресс? Точно такая же палка о двух концах. В чём-то плюс, в чём-то минус.
— Именно. Вот буддисты, которых так нежно любит господин Аляльев, примерно этой позиции придерживаются. Главное — не делать зла, да и вообще по минимуму вмешиваться в течение жизни. У каждого свой путь, своя карма.
— Ну, это уж совсем… Если все станут такими буддистами и никто не станет ни во что вмешиваться…
— Вадим Игоревич, ну что же вы… Это пагубный паттерн мышления: «А если все…» А если все станут аристократами? А если все сейчас будут ехать в карете? А если все будут жить в Белодолске? Ну разумеется, все не будут заниматься одним и тем же. Просто у каждого пути есть своё обоснование. Свои приверженцы. Беды начинаются, когда свой путь пытаются преподнести как единственно правильный. Что свойственно умам неуверенным и паникующим. Проще ведь убедить мир, чем себя.