В глазах загорелся огонёк.
— А взамен?
— Взамен — ты не выйдешь за пределы дома, в который я тебя приведу. Преклоняться перед тобой будет один человек.
Огонёк погас. Старушка отвернулась к стене.
— Могла бы согласиться, просто чтобы вырваться отсюда. Но вы ведь всё равно меня сумеете назад упрятать. Я тихо сидеть не умею. А одного мне мало будет, Соровский. Ох, мало… Мне весь мир нужен.
— Какое удивительное совпадение. Ему тоже нужен весь мир. На меньшее он не согласен.
Старушка расправила плечи, встала и, по-молодецки выпрямившись, хрустнула позвонками.
— Да ну? — прошипела она и облизнула губы.
— Мне кажется, Афанасий Павлович расстроился, — заметил я на обратном пути.
Бледный потеющий Серебряков махнул дрожащей рукой.
— Н-ничего. П-переживёт.
— Этакими темпами у нас уже к утру будут неприятности.
— П-переживём.
— Дай-то бог. Дёргать Елизавету Касторовну я бы хотел только тогда, когда мы сумеем продемонстрировать ей какой-никакой результат. Иначе невнятица получится, она осудит…
— П-переживёт.
— Вадим Игоревич, вы как вообще?
— П-переживу…
Причина странного поведения Вадима Игоревича сидела рядом со мной. С мешком на голове. Таким, какой надевают осуждённым на смерть. Мешок обнаружился рядом с камерой, тульпа любезно пояснила, что её в таком виде водили на допросы и обследования. Ни то, ни другое ничего не дало, кроме и так известного: для изготовления такой вот тульпы нужны спецсимволы, магическая энергия и много лет. И то не факт, что получится вот именно это. Может получиться нечто совершенно другое.
Мотивы тульпы также были вполне понятны, она ничего и не скрывала: ей нужен мир, желательно — весь. Чтоб лежал у её ног и задыхался от вожделения. Но правду ведь говорят, что в глазах влюблённого объект любви — это целый мир.
Глава 79
Снова в тюрьме
На этот раз нас посадили не в обычную камеру, да и арестовывать пришли не обычные люди. Через ведомство господина Жидкого дело не проходило. Его спустили сверху и сразу в магическую управу.
Мы с Серебряковым не сопротивлялись. Могли бы, конечно, однако не сочли нужным. Взрослые всё-таки люди, знали, на что шли. Значит, нужно с гордо поднятыми головами встретить последствия. Так, чтобы наши дети нами гордились.
— У вас хотя бы будут дети, способные вами гордиться, — ворчал Серебряков, слоняясь по камере. — А у меня и того нет. Какая, в сущности, дрянь! Род Серебряковых пресечётся столь нелепым образом…
— Не будьте столь пессимистичны, друг мой. Посмотрите на всё с другой стороны.
— Какой же это?
— Мы вместе сидим в тюрьме. Удивительное приключение! Я-то уже опытный сиделец, мне эти стены как родные, а вам, полагаю, с непривычки некомфортно. И всё же, сконцентрируйтесь на позитиве.
Я, например, видел позитив. В отличие от обычной, простонародной камеры, эта больше напоминала… комнату в общежитии. Пол деревянный, большое окно, в которое можно глядеть, пусть и через решётку, и видеть отдалённый город. Комфортная температура. А самое главное, удобства были вынесены наружу. С одной стороны, это напрягало, так как удобства были общественными, а с другой, всё же радовало, что справлять нужды не приходится на глазах друг у друга.
Больше того! Вертухай, постоянно дежурящий за дверью, являлся по первому стуку и спрашивал: «Чего изволите-с?» В общем, тюрьма была такая, что Пушкин в своём лицее онемел бы от зависти.
Для аристократа, впрочем, все эти тонкости не имели ни малейшего значения. Введи аристократа в огромный дворец, забитый аттракционами и разнообразными яствами, и скажи, что это тюрьма — аристократ всенепременнейше зачахнет, ибо у него отняли свободу и скомпрометировали перед светом.
Я же, во всех смыслах, был человеком из другого мира, посему с большим удовольствием лежал на панцирной кровати, совершая лёгкие и не слишком целомудренные движения, чтобы заставить сетку «играть» на манер батута.
Серебряков остановился и задумчиво наблюдал за моими упражнениями.
— Послушайте, Соровский, какого дьявола вы делаете?
— Серебряков, хватит тухнуть! Разбудите внутреннего ребёнка.
— Какого ещё ребёнка⁈
— Как вы собираетесь заводить детей, если в вас нет внутреннего ребёнка, я недоумеваю… Чтобы ребёнок пришёл во внешний мир, его нужно выносить в себе, это же всякий, простите за тавтологию, ребёнок знает. Давайте, смелей!
Я встал на кровати и начал прыгать. Сетка пружинила достойно, я подлетал чуть не до самого потолка — если вытянуть руку вверх.