Я посмотрел на Таньку. В её глазах застыл ужас человека, готового броситься бежать. И я её понимал. Всё это выглядело и звучало как завязка натурального трэша, вроде «Бивня» Кевина Смита. Сможем ли мы выйти отсюда? Спасёт ли нас Диль? Поможет ли нам Господь⁈
Зиновьев опустошил бокал. Тульпа встала.
— Меня тошнит от твоих речей, ничтожество. Прошу меня извинить.
Сфера Семёновна удалилась. Зиновьев проводил её благожелательной улыбкой. Потом, посмотрев на меня, сказал заговорщицким тоном:
— На самом деле её не тошнит. Никогда. Она не ест и не пьёт, как следствие, не производит никаких омерзительных отходов. Идеальная женщина. Полагаю, ваша супруга не может похвастаться подобным?
— Дорогая, мы уходим, — встал я.
Танька не стала спорить.
— Ну что же вы, так быстро? Не отчаивайтесь, Татьяна Фёдоровна! На вашей стороне ваша прекрасная юность… Ой! Прошу прощения. Она ведь столь быстротечна. Какое счастье, что моя супруга останется молодой и цветущей всегда! Вы слышите, Соровский? Вечность! Её не коснётся старость!
— Рад за вас, — улыбнулся я. — А у нас зато будут очень красивые дети.
Зиновьев дёрнулся и покраснел. Казалось, будто ему двинули в поддых невидимым кулаком. Вряд ли Килька постарался, значит, ударили мои слова.
Мы выходили из дома под яростный вопль:
— Будь ты проклят Соровский! Будь ты навеки проклят!
— Бла-бла-бла, — тихо сказал я, чтобы не затевать дискуссии. — В принципе, неплохой вечер. В кои-то веки куда-то выбрались.
— Он сумасшедший, Саша!
— Да, знаю. Ну а кто без греха?
— Он абсолютно безумен!
— Ты ждала чего-то другого от человека, с дошкольного возраста обладающего неограниченными способностями и не стесняющегося применять их исключительно для удовлетворения своего Эго?
— Н-нет…
— Ну так чего же тогда расстраиваться?
— Страшно это всё.
Мне страшно не было. Я знал, что зверь надёжно заперт в клетке токсичных созависимых отношений. Наверное, он смог бы из неё вырваться… если бы за прожитые годы хоть раз отказал себе в чём-то всерьёз и надолго. Но Зиновьев привык немедленно удовлетворять все свои хотелки, а тульпа заботилась о том, чтобы он хотел лишь её.
— Надеюсь, он во время утех не называет её Александром Николаевичем…
— Саша!!!
— Что? Это было бы странно…
— Саша, фр на тебя!
— Это само собой, дорогая. Тут к гадалке не ходи.
Эпилог
С Кунгурцевой вышло сложнее, чем с Полиной Ивановной. Она всё-таки была женщиной взрослой и привыкла пылкую яркую любовь употреблять исключительно в рафинированном виде, в художественной литературе, к тому же в небольших дозах.
— Не знаю, что на меня нашло тогда, — мрачно сказала она, приняв меня в своём домике. — Просто как-то глупо это всё показалось. Эта свадьба, гости, подарки… Как будто иллюзия. А к чему вас приплела — вовсе недоумеваю. Наверное, из-за высказывания Полины Ивановны что-то в голове щёлкнуло. Надеюсь, вы не приняли всерьёз?
— Я — нет. Да и никто не принял. Всё, понимаете ли, слишком уж было странно. И потом, вы ведь уже знаете, кто за всем этим стоит и почему так получилось.
— Может, и понимаю… Да только голова-то моя, и то, что в ней творится, просто так не выкинешь. Чаю хотите?
— Разумеется. Что ж я, зря пришёл? У меня вот и печенье с собой имеется. Свежее, ещё даже тёплое.
После второй чашки Кунгурцева вздохнула и раскрылась уже полностью.
— Знаю, что по канонам полагается сменить гнев на милость, назначить новую дату свадьбы и обеспечить счастливый финал истории… Ах, что за чушь! Финал у всех историй один и тот же, а всё, что до него, это… — Кунгурцева махнула рукой. — Пустота в душе, Александр Николаевич. Что замуж, что не замуж… Равнодушие. Не замуж проще. Спокойнее. Привычнее…
— Вы, Анна Савельевна, очень мудро сказали: финал один. И финал этот нас всех успокоит. Есть ли резон торопить события?
— А есть ли резон выходить замуж за человека, к которому я ничего не чувствую?
— Вы этого человека видели почитай месяц назад. — Тут я беззастенчиво приврал раза в два как минимум. — И вам не восемнадцать лет, чтобы на одном лишь энтузиазме столько времени по нему вздыхать. Для чувства топливо нужно. Давайте честно: если бы вы с ним прекрасно не уживались, вы бы его у себя дома терпеть не стали.
— Действительно…
— Если, как вы говорите, вам всё равно, то Порфирию Петровичу отнюдь не всё равно. Он по вас очень скучает.
— Правда?