Ночь уже наступила. Они молча прошли несколько комнат, освещенных факелами, затем галерею, где к ним присоединилось семь молодых рабов, разукрашенных, как и Саргон. В конце длинного коридора Хамус остановился. Откинув кожаную занавеску, он отпер высокую золотую решетку ключом, который все время висел у пояса. Перед ними открылась золотая анфилада ярко освещенных комнат, обставленных с царской роскошью. Повсюду виднелась дорогая мебель, произведения искусства и ценные вазы, наполненные редкими цветами. Богато одетые мальчики бесшумно, как тени, двигались по комнатам, поддерживая огонь в треножниках и вливая туда приятные, но удушливые благовония.
Сердце Саргона сильно билось. Ему казалось, что oн вступает в какой — то новый, зачарованный мир. Итак, в этом роскошном и молчаливом, как храм, жилище обитает Хоремсеб, а около него — Нейта, может быть, любящая и счастливая в объятиях его соперника. При этой мысли гнев и ревность затопили душу молодого хетта. Неужели для освобождения неблагодарной легкомысленной женщины он низвел себя до раба и отдался, связав себя по рукам и ногам, этому чудовищу, для которого человеческая жизнь значит меньше, чем жизнь животного? Но нет, этот холодный и жестокий человек никому не даст ни любви, ни счастья. Если Нейта здесь, она должна страдать, но отмщение близко. Та минута, когда Хоремсеба, закованного и опозоренного, потащат по улицам Фив, окупит все, чем он рисковал и что он перестрадал.
Скоро Хамус довел всех до большого зала, выходившего в сад. Горевшие повсюду факелы и лампы ярко освещали его. Несколько слуг под присмотром распорядителя поспешно оканчивали приготовления к ужину на две персоны. На широком возвышении стояли стол и великолепное кресло. Два металлических сфинкса поддерживали сидение с высокой спинкой, обтянутое пурпурной материей. Напротив стоял табурет из слоновой кости, предназначавшийся для гостя князя.
Евнух указал Саргону место за спинкой кресла. В руки ему дали великолепную чеканную амфору и знаками объяснили, что он должен наполнять кубок господина, как только тот протянет его. Затем Хамус приподнял широкую, тяжелую драпировку, завешивавшую одну стену зала. За драпировкой была золоченая решетка, отделявшая зал от слабо освещенной комнаты или галереи, в сумраке которой виднелись одетые в белое женщины с арфами в руках.
Вдруг водворилась торжественная тишина, и послышался шум шагов. Из соседнего зала вышли двое юношей с факелами в руках и остановились у дверей неподвижные, как статуи. За ними показался Хоремсеб в сопровождении женщины и нескольких рабов.
При появлений князя Хамус и распорядитель простерлись и поцеловали землю, и все рабы преклонили колени. Дрожа от гнева, Саргон должен был сделать то же самое. Но тут же он забыл все. В подошедшей и севшей на табурет женщине он узнал Нейту. Преодолев почти нечеловеческим усилием подступивший обморок, молодой человек выпрямился и занял свой пост, жадно наблюдая за любимой женой, которая, как и ее спутник, даже не взглянула на раба.
На Нейте было роскошное белое шерстяное платье, расшитое золотом. Драгоценности несметной цены сверкали на шее и руках. Роскошный венок украшал чудные черные волосы. Но ее очаровательное личико побледнело и похудело. Угрюмая печаль светилась в глазах, а ее упорно сжатый рот выражал страдание и изнеможение.
С удивлением и внутренним удовлетворением Саргон отметил, что они не обменялись ни одним словом, ни одним взглядом любви. С холодным и высокомерным видом князь прислуживал своей пленнице, которая ни разу не подняла на него глаза.
Как только начался ужин, за занавесью раздалось приятное пение. Эта оригинальная и немного монотонная мелодия располагала к созерцанию и неге.
Нейта почти ни к чему не притрагивалась. Она облокотилась на стол и, казалось, совсем погрузилась в музыку. Хоремсеб же ел с большим аппетитом. Он часто поднимал свой кубок, который Саргон исправно наполнял, сожалея, что не наливает ему яду. Минутами им овладевало безумное желание поднять тяжелую амфору и размозжить голову негодяю, но каждый раз ненависть рисовала перед ним более утонченную месть. О, слишком мало было только убить Хоремсеба! Его унижение, темница, муки и какая — нибудь ужасная, позорная смерть — это одно могло удовлетворить дикую ненависть Саргона.
Закончив ужин, Хоремсеб тоже облокотился на стол и посмотрел на Нейту полугневным и полустрастным взглядом. Но, так как ее глаза упорно оставались опущенными, он нахмурился. Наклонившись к ней, он обнял ее за талию и заставил встать.
— Ну, прекрасная бунтовщица, одари же меня взглядом и улыбкой, — сказал он, полусмеясь, полусердясь.
Нейта была безучастна. Она не подняла глаз даже тогда, когда он поцеловал ее в губы. К счастью нашего раба, Хамус, занятый своим господином, не заметил, как в глазах Карапузы сверкнула дикая смертельная ненависть.
В тот же день, когда Саргон приступил к службе у Хоремсеба, Нефтиса дрожащими руками наряжала свою подругу для прогулки по Нилу, которая должна была свести ее с чародеем. Несмотря на свою решимость, Изиса тоже страшно переживала. Конечно, она надеялась потом освободиться, но знала, что подвергает себя смертельной опасности.
В сопровождении Кениамуна, одетого в простой передник раба, она села в маленькую лодку. Воин быстро стал грести по направлению к дворцу Хоремсеба. Они остановились напротив лестницы. Ждать пришлось недолго. Скоро они увидели, как Хоремсеб сел в свою великолепную лодку. Несколько минут спустя обе лодки встретились.
При виде красивой молодой девушки, глаза которой, казалось, приросли к нему, Хоремсеб приподнялся на подушках. Полунасмешливая, полустрастная улыбка блуждала по его губам. С пылающим взглядом он вытащил из — за пояса розу и ловко бросил ее на колени Изисы.
Как только лодки разъехались, девушка с отвращением бросила розу в маленькую корзинку, стоявшую у ее ног и нарочно захваченную ими с этой целью. Решено было сохранять эти розы как доказательство того, что именно Хоремсеб раздает их.
— В какое негодование пришел бы чародей, если бы видел, как ты мало ценишь его драгоценный дар! — сказал Кениамун с ехидной улыбкой.
— О! Без сомнения. Но его негодование было бы еще сильней, если б он знал, какое отвращение он мне внушает. Такой красивый, так щедро одаренный богами, он вдвойне преступник, когда прибегает к колдовству для покорения сердец и уничтожает всех, кто его любит.
В течение следующих трех дней Изиса напрасно выезжала на прогулки по Нилу. Она не сталкивалась с князем, который, очевидно, хотел потомить ее. Когда же их лодки снова встретились, он опять бросил ей розу, сопровождая этот дар страстным взглядом.
При третьей встрече, происшедшей несколько дней спустя, к розе был привязан маленький свиток папируса. Вернувшись домой, Кениамун прочел его. Письмо было следующего содержания: «Прекрасная незнакомка! Если твое сердце подтверждает то, что говорят твои глаза, если ты не случайно попадаешься на моем пути, то будем оба счастливы, так как я тоже полюбил тебя. Итак, если ты доверяешь мне, веришь моей любви, приходи завтра ночью на берег Нила (он указал место). Там ты найдешь лодку с двумя мужчинами. К шапке одного из них будет прикреплена роза. Ты покажешь им ту розу, которую я дал тебе сегодня, и они, верно и тайно, доставят тебя в мои объятия». Бледная и дрожащая Изиса молча слушала чтение этого послания. Что ж, решительный момент наконец пришел.
С наступлением ночи, мрачная и молчаливая Нефтиса снова нарядила подругу, надела ей на шею священный амулет и после прощального поцелуя, закутала ее в плащ. Простившись с Кениамуном, собиравшимся проводить ее хоть до реки, Изиса вышла из дома и заспешила к Нилу. Не доходя до берега, она в последний раз пожала руку Кениамуна и побежала к маленькой лодке, стоявшей в указанном месте. В ней сидели двое мужчин. Когда она приблизилась, один из гребцов встал. Заметив в руках Изисы розу, он указал на такую же, прикрепленную к его шапке, и помог ей сесть в лодку.
Изиса, совершенно подавленная, опустилась на скамейку. Теперь все кончено, всякое отступление отрезано. На минуту силы оставили ее, но Изиса была женщина мужественная и энергичная и скоро подавила эту слабость. Даже инстинкт самосохранения подсказывал ей, что больше, чем когда — нибудь, необходимо хладнокровие и ясность ума, чтобы все видеть и приготовиться вовремя ко всем случайностям.