Со временем, когда с ростом населения и промышленности разовьется рынок, можно будет поставлять калкантемум для городских торговцев цветами и шкурки роверов, выращенных в клетках, для городских меховщиков.
Но это все было в будущем, до которого Айронс не рассчитывал дожить. Шерринфорда интересовало, верил ли старик, что вообще кто-то доживет?
В комнате было тепло и светло. Дружелюбно потрескивал камин. Свет флюоропанелей поблескивал на разных шкафах, стульях и столах, высвечивал яркие драпировки и красивые блюда на полках. Отселенец величественно восседал в своем высоком кресле — крепко сбитый, с окладистой бородой, ниспадавшей на грудь. Его жена и дочери внесли кофе, чей аромат дополнил еще витавшие запахи отличного ужина — для него, его гостей и сыновей.
Снаружи ревел ветер, вспыхивали молнии, рычал гром, дождь молотил по крыше и стенам и хлестал вниз, клокоча на булыжнике двора. Деревья стонали: казалось даже, что в мычание испуганных коров вплетается чей-то злорадный смех, Порыв града забарабанил по черепице.
Уильям Айронс был сильным человеком. Но сейчас в его голосе звучал страх.
— Вы в самом деле хотите идти к Горе Троллей?
— Вы имеете в виду барьеры Ханстейна? — отозвался Шерринфорд, скорее с вызовом, чем отвечая.
— Ни один отселенец не зовет это место иначе, чем Гора Троллей, сказала Барбро.
— Как могло возродиться это имя из темных веков Земли здесь, за столетия и световые годы от нее?..
— Охотники, трапперы, поисковики — вы зовете их рейнджерами — проходят по этим горам!.. — заявил Шерринфорд.
— По некоторым частям, — сказал Айронс. — Это разрешено соглашением, заключенным между человеком и Царицей, после того, как он вылечил духа гор, которого ранил дьявол. Там, где растет «белое перо», людям проходить можно, если они положат на жертвенник городские товары в уплату за то, что забирают у земли. В другом месте… — рука на подлокотнике сжалась в кулак и вновь обмякла, — … идти неразумно.
— Но ведь это случалось, не так ли?
— О да. Некоторые благополучно возвращались, во всяком случае по их словам, но я слышал, что им больше никогда не везло. А некоторые — некоторые исчезали. Кое-кто из вернувшихся болтал о чудесах и ужасах. Они не приходили в себя до конца дней своих. Мало кто отваживался нарушить старый договор и переступить границы. — Айронс смотрел на Барбро почти умоляюще. Его жена и дети смотрели точно так же, хотя и молча. Ветер выл за стенами и тряс ставни окон. — И вам не надо…
— У меня есть основания считать, что мой сын там, — ответила она.
— Да, да. Вы говорили, и мне очень жаль. Может, что-то удастся сделать. Не знаю что, но я буду рад. Может, хотя бы положить двойное приношение на Унварском Кургане этой зимой, и вырезать кремневым ножом на торфе нашу мольбу. Может, они тогда его вернут… — Айронс вздохнул. — Правда, на памяти людей такого не случалось. Но ведь с ним могло быть и хуже. Я сам видел их, мчащихся, как безумные, в сумерках. Они выглядят счастливей нас. Возможно, теперь было бы злом возвращать вашего мальчика домой…
— Как в песне про Арвида, — сказала его жена.
Айронс кивнул:
— Угу-мм. Или в других…
— Это вы о чем? — спросил Шерринфорд. Острее, чем прежде, он ощутил себя чужаком. Дитя городов и техники, он был прежде всего порождением скептического разума.
В этой семье веровали. Тревожно было видеть, как мелькнула искра согласия в медленном кивке Барбро.
— На Земле Ольги Ивановой поют эту же балладу, — сказала она, и голос ее был тревожнее слов. — Одна из традиционных, — неизвестно, кто ее сложил под которые танцуют в хороводе, на лугу.
— Я приметила литару в вашем багаже, миссис Каллен, — сказала жена Айронса. Она явно старалась увести разговор от опасной темы, рисковавшей оскорбить Древний Народ. Вечер песни мог помочь. — Не хотели бы вы доставить нам удовольствие?
Барбро отрицательно покачала головой; ноздри ее побелели. Старший мальчик быстро сказал, понимая важность происходящего:
— Я бы мог, если наши гости хотят послушать.
— Буду только рад этому, спасибо… — Шерринфорд откинулся в кресле и набил трубку. Если бы этого не произошло, он привел бы разговор к тому же исходу.
Прежде ему не доводилось подробно изучать фольклор отселенцев, не было возможности читать скудные ссыпки на него — пока Барбро не пришла к нему со своей бедой.
Однако он все глубже убеждался, что должен достичь понимания — не совершить антропологическое исследование, а извлечь саму суть, — через постижение отношений между отселенцами и освоителями Роланда и теми, кто преследовал их.
Началась суета, все усаживались послушать, снова разливали кофе и предлагали бренди. Мальчик объяснил:
— Последняя строка поется хором. Все вступают, хорошо?..
Он тоже явно надеялся снять напряжение. Катарсис через музыку? Шерринфорд подумал, и ответил сам себе: «Нет. Заклинание бесов…»
Девочка заиграла на литаре. Мальчик запел, и мелодия победила рев бури:
— Нет!.. — Барбро вскочила с кресла. Кулаки были сжаты, слезы катились по скулам. — Вы не можете… не притворяйтесь! Эти твари украли Джимми!
Она выбежала из гостиной и помчалась наверх, в свою комнату.
И все же она сама допела эту песню. Случилось это семьдесят часов спустя, на привале в тех равнинах, куда не забредали еще даже рейнджеры.
Она и Шерринфорд ничего не ответили семейству Айронсов на мольбы оставить в покое запретные земли. Отправившесь на север, они поначалу не очень-то разговаривали. Однако помаленьку он принялся выспрашивать ее о том, как она живет. Скоро она почти перестала горевать, вспоминая о семье и друзьях-соседях. Это вело к другим открытиям: оказалось, что он, за своей профессиональной сдержанностью, лакомка, любитель оперы и вполне оценил ее женскую привлекательность, а она все еще может смеяться и находить очарование в дикой природе вокруг. С долей раскаяния она поняла, что в жизни остались еще надежды, кроме надежды отыскать сына, которого дал ей Тим…