Дочь слушала ее внимательно, и на ее выразительном лице стало отражаться какое-то смелое и бесповоротное решение.
— Ты права, мама, — сказала она, поднимаясь с подушки, на которой сидела у ног матери, и выпрямляясь во весь рост своей красивой и величественной фигуры, — ты свято права!.. Я своей неосторожной просьбой лишний раз оскорбила безупречную память отца!.. Я сама взяла на плечи крест и должна безропотно нести его до конца!.. Проведем эти последние дни вместе, без слез и без особенного горя!.. Проведем их, как люди, исполнившие свой долг и по возможности исправившие сделанную тяжкую ошибку…
— Мою, мама, только мою ошибку! — тотчас добавила Софья Карловна. — Ведь ты, как и отец, вошла в мир и выйдешь из него живой искрой лучезарного света!.. Да и о чем, собственно, так сильно горевать? Чем Несвицкий хуже других своих однокашников и однополчан?.. И я ли одна выхожу замуж при таких условиях? Я ли одна святою клятвой верности, произнесенной перед алтарем, только исправляю старую ошибку и белым подвенечным вуалем только прикрываю старый позор? Прости же мне то большое, непоправимое горе, которое я внесла в твою жизнь, и не поставь мне в вину того нового горя, с каким я подошла к тебе в настоящую минуту!.. Ничего подобного ты больше не увидишь и не услышишь, и как не дрогнула рука моего отца, поджигавшего роковой фитиль, чтобы произвести взрыв, так не дрогнет и моя рука, обмениваясь обручальным кольцом с нелюбимым человеком! Ведь любить своего нареченного, или — точнее — «обреченного» жениха, я не могу и не буду!.. Привыкнуть к нему мне, может быть, и удастся — ведь и к цепям кандальным, говорят, каторжники привыкают, но о любви между нами не может быть и речи! — Она помолчала, а затем произнесла: — Скажи, мама, ты в дом ко мне, на мое грустное новоселье в день моей свадьбы не поедешь?
— Ни в этот день и ни в какой другой, моя бедная, дорогая девочка! — тихим и грустным голосом ответила генеральша. — Мы простимся с тобой здесь, в этих стенах, видевших нашу невеселую, но тихую и спокойную жизнь, затем я увижусь с тобой только в те дни, когда ты сама найдешь возможным и захочешь навестить меня.
Софья Карловна ни слова не ответила на это тягостное для нее, но бесповоротное решение. Она хорошо знала, что ни упросить, ни разбудить мать она не в силах. Она только молча крепко обняла Елену Августовну и вышла из комнаты, не сказав ни слова.
Обе гордые спартанки, сдержанные, молчаливые и властные, хорошо понимали друг друга и не просили пощады ни у людей, ни у судьбы!
Все оставшиеся до свадьбы дни обе Лешерн провели относительно спокойно; они холодно и равнодушно встречали и провожали Несвицкого, заезжавшего только на самый короткий срок, и ни одним резким или укоризненным словом не нарушили обычного покоя своего тихого и безмятежного дома.
Только в комнате молодой невесты все дольше и дольше горел огонь по вечерам, свидетельствуя о бессонных ночах, которые проводила она на пороге новой жизни, да старая генеральша все ниже и ниже склоняла свою седую голову, стоя на коленях, перед кротким ликом Богоматери, озаренным сиянием неугасимой лампады.
Но вот наступил и самый день свадьбы.
С вечера мать и дочь дольше обычного просидели в комнате, где протекло столько памятных обеим мирных и отрадных часов, крепче обнялись, прощаясь, а на следующее утро встали и вышли к утреннему чаю обе бледные, но спокойные, будто даже веселые, с тем нервным подъемом духа, с каким идущие в бой войска выступают из походного лагеря после тревожно проведенной, бессонной и мучительной ночи.
Венчание было назначено в шесть часов вечера, и ровно в половине шестого ожидали приезда великого князя Михаила Павловича, лично пожелавшего отпустить свою посаженную дочь из ее родного дома.
Никаких особых приготовлений к этому приему в доме Лешернов не делали. Порядок там соблюдался постоянный, и к этому аристократическому и немножко по-немецки чопорному порядку прибавить было нечего.
В зале был приготовлен большой стол, покрытый белой скатертью; на нем стояли икона и перед нею хлеб-соль по русскому обычаю.
Великий князь приехал в полном мундире, с Андреевской лентой через плечо, в сопровождении щеголеватых адъютантов, и поднес невесте роскошный букет, вложенный в золотой ценный порт-букет.
Софья Карловна холодно приняла роскошное приношение, она как будто даже не заметила его. Она ничего не сознавала, ни о чем не думала… На нее смутной, грозовой тучей надвигалось сознание того, что все кончено, возврата уже нет и что, выходя отсюда, из этих мирных стен, она оставит в них все свое дорогое прошлое и вступит в новую, неведомую ей жизнь.