Эта горячая молитва проникала во все углы столицы, начиная от пышных дворцов и вплоть до квартир бедняков, личное горе которых стушевывалось и исчезало перед всеобщим тяжким бедствием и всеобщим страданием Русской земли.
Газетные листки, нарасхват раскупавшиеся на всех улицах столицы, заносились и в отдаленные уголки пышного города, и там прочитывались с еще большим интересом и с большим усердием, нежели в пышных палатах. Там, на окраинах этого холодного города, чувствуют больнее всякое горе, как личное, так и общее. Всякие переживания там проходят острее. А тяжелое народное бедствие заметнее отзывается на низах, чем на верхах; в пышных палатах в минуты народного траура отменяют балы, а в убогих хижинах льют слезы.
Но вот в один из хмурых зимних дней, кроме обычных газетных номеров, на улицах столицы появились отдельные маленькие листки, сообщавшие тревожные бюллетени о состоянии здоровья государя, простудившегося на смотру и с тех пор все сильнее и сильнее разнемогавшегося.
Один из таких листков был принесен домой владельцем крошечной квартирки под Смольным монастырем, где, кроме хозяина, служившего наборщиком в одной из столичных типографий, проживала еще в боковой, отдававшейся в наем комнатке бедная полуслепая старушка, некогда принадлежавшая к столичному «большому свету», а теперь ютившаяся в крошечной каморке, всеми забытая, совершенно одинокая, но безропотно переносившая свою горькую невзгоду и никогда не обременявшая никого даже малейшею просьбой.
Она жила на скудную пенсию, выхлопотанную ей через посредство одного из старых друзей у великой княгини Елены Павловны, смутно припомнившей, что этой старушке во дни ее далекой молодости покровительствовал ее покойный супруг, великий князь Михаил Павлович.
Княгиня Софья Карловна Несвицкая — так звали полуслепую старушку, — несмотря на свою бедность, умела высоко держать знамя своего дворянского имени и своего княжеского титула и пользовалась у своих хозяев полным уважением. Когда она изредка выходила в церковь, ее почтительно водила туда старшая дочь хозяев, белокурая Марфуша, любимица княгини, которая хорошо знала ее по голосу, так как рассмотреть ее лицо она уже не могла.
Горячие неустанные слезы, набегавшие в течение многих лет, выжгли ее глаза. В них погас свет, как погас он и в ее утомленной душе, и в ее вконец разбитом сердце.
Хозяева с целью занять свою старую жилицу приносили ей номера доставаемых газет; Марфуша читала ей захватывающие новости с театра войны, и старая княгиня, утомленная своим неустанным горем, умела понимать чужие страдания и горячо сочувствовать им.
В тот день, когда появился первый бюллетень, извещавший о болезни государя, Марфуша и его принесла к своей «старой барыне», как называла она княгиню, и, увидав, как глубоко заинтересовало княгиню известие о болезни императора, стала ежедневно доставлять ей эти бюллетени, которые ее отец приносил с собой из типографии.
Едва отец возвращался домой, Марфуша вытаскивала очередной бюллетень из его кармана и с самым озабоченным видом направлялась в комнату жилицы. Там при тусклом свете убогой лампы она приступала к торжественно-печальному чтению бюллетеней.
Софья Карловна с лихорадочным интересом выслушивала их и затем, оставшись одна, опускалась на колени и горячо молилась за государя. Она давно забыла свое далекое, молодое горе, простила все, что было, и теперь, узнав, что император Николай Павлович готовится предстать на тот великий суд, перед которым ничтожны все суды людские, горячо молилась за его гордую и непреклонную душу.
Бюллетени становились все тревожнее и тревожнее, и сама внезапность болезни не обещала впереди ничего утешительного.
Государь всегда обладал таким могучим здоровьем, его мощная фигура так мало гармонировала с мыслью о болезни, что в душе всякого вдумчивого человека поневоле возникала тревога за исход этого непривычного для него недуга.
Бюллетень, принесенный наборщиком поздно вечером, был особенно тревожен. Утром Марфуша принесла новый, еще тревожнее и безнадежнее, и княгиня, прослушав его и оставшись одна, с особенно тяжелым чувством опустилась на колени.
Вдруг с колокольни соседней церкви раздался унылый и протяжный благовест. Ему ответил удар колокола с другой церкви.
Издали донесся такой же печальный, томительный, глухой удар колокола, и вскоре унылый перезвон, раздавшийся одновременно во всех церквах столицы, возвестил жителям Петербурга, что государя не стало.
Улицы столицы дрогнули и мгновенно наполнились каким-то тревожным гулом.
Все куда-то спешили, все бежали и по дороге внезапно останавливались, вступая между собой в тревожную, полную волнения беседу.