Оставаясь в полном неведении о всём окружающем его, Суббота в Отроче монастыре томился почти два месяца. Тем временем на берегах Волхова совершались ужасы, от одного пересказа которых становился дыбом волос у самых хладнокровных.
Привезя игумена, Малюта расписал всё приходское духовенство по десяткам — и на первый случай призвал к себе поставленных им десятников.
— Видите, батюшки, — начал как бы добродушно предатель, — государю донесли, что духовные отцы сговорились со чады своими на духу послужить как бы князю Владимиру Андреевичу, упокой Боже душу его! — и сам крестился. — Укажите, коли разузнаете, хоша трёх, хоша пяток, хоша десяток, что сказывали на князя, как и про что разговор был насчёт щедрого князя Владимира... Может, и так, спроста, люб он кому был... Может, и владыка ваш Пимен подхваливал князя приветливого да щедрого, всяко бывает — и скажется иное, может быть... Не потаите, отцы, коли на вспросях поговорят про то вам, для своей пользы, а церковное перепишите; гнев державного авось и утишится, коли упорства не окажется... Потрудитесь за братию свою... А пока чинить перепись будете, подыскивайте столбов писаных — и мне показывайте.
— Я вот в толк не возьму, про што это боярин наказывал нам разузнавать, про какие говоры? Про коего князя Владимира? Московский боярин-то, што ль, наездом, видно, здесь был? Может, у владыки одного?.. К нему московские люди прибежливы... В наших сороках куда московских бояр на духу иметь? — заболтал поп Лука-«скорохват», так его прозвали за быстроту решений и привычку ко всему на лету прислушиваться.
Одни считали этого словоохотливого подхватывателя просто болтуном, без всяких затей. Другие, и можно сказать, большая часть, смотря на отца Луку как на сплетника, видели в его речах намерение ловца расставлять силки и ловить неосторожных. Поэтому знавшие его, — а не знавших его в городе не было между своей братьей, — всегда только слушали Лукины россказни и беседу его с самим собой, не проявляя попытки разрешать ответами его недоумения.
Такой человек, как Лука, в руках Малюты был драгоценностью уже по одному тому, что на вопрос, в чём бы он ни заключался, всегда готов чем бы то ни было ответить, кстати и некстати. Сперва и владыка его считал деловым за такое качество, да как раскусил, с чего брал Лука свои мгновенно созидавшиеся предположения, не стал на глаза к себе пускать. Это, разумеется, не научило Скорохвата относиться к услышанному им разумней, а только поселило в нём своего рода обидчивость на архипастыря, «больно умного да осторожного... Всё ему в бороду дуй да посвистывай знай, а рта не разевай», — отзывался Лука о митрополите в кружке немногих, его слушавших всласть. Получив от Малюты предложение разузнавать и выспрашивать, Скорохват с жаром принялся за выполненье наказа, разумеется, по-своему. При этом живое воображение отца Луки, пустившись скакать, как испуганный конь без узды, занесло его в непроходимые дебри противоречий и бессмыслицы. Да ему об этом всего меньше было заботы.
— Слыхал, Кузьмич, — обратился он к купецкому человеку, любившему его беседу, — что к нам выслали москвича, князя какого-то, щедрого и тороватого, на житьё. А богомольный такой уж, что нашему брату — только знай фелонь вздевай да служи. Истинно Господь Бог о малых своих попечение имеет, чтобы не горевали о находящих напастях.
— В твой приход, што ль, отец, водворили боярина-то? — поспешил отозваться знакомец.
— Нет... Должно, владыка своему какому прихлебателю порадел... Да я узнаю, как и што? Своё не пропущу!..
— Ещё бы!..
И сам дал тягу. Недосужно было.
Идёт навстречу Луке звонарь соборный Михей Обросимов, под хмельком, бурча себе под нос что-то. Скорохват дослышал в этом бурчанье слова «князь-господин» и прямо напал на Михея.
— От него ты, знать, теперя?.. То-то и накатился изрядно... Видно, милостивый...
— От него самого, отец!.. Из его собственных ручек три стопки принял, да и в мошну перепала малая толика... Да и...
— Велико имя Господне! На сиротскую долю истинно посылается... И княгиня тоже добрейшая была, бедных жаловала, — присовокупил Лука, вдохновенно входя в восторг.