Бледный, с горящими дико глазами и нескрываемой яростью, выехал Грозный царь на место «суда».
Сойдя с коня, государь опёрся на руку сына, проявляя телесную слабость, как бы поднятый с болезненного ложа после продолжительного недуга. Поднявшись на ступени и подойдя к своему престолу, монарх произнёс краткую речь голосом, дрожавшим от волнения, но звучным и полным гнева.
— Новгородцы! Приступаю чинить суд над крамольниками... На невинных не кладу опалы. Она постигнет одних нераскаянных. Горе тем, кто вздумает запираться и не отвечать по совести на то, о чём его спросят. Я сам всё выслушаю... Не попущу крамолы; казню нечестие... И не обманет меня упорное отрицание или молчание!.. Толикое зло вызовет злейшую кару...
Сел, и подвели к передней кучке дьяков, связанных по трое, пятнадцать женщин, один вид которых внушал невольный ужас. Страшные, посинелые лица, дикое выражение глаз, свороченные на стороны рты, как бы в судороге, если не от истязаний; всклокоченные, выбивавшиеся из-под повойников волосы, с запёкшеюся местами кровью, и вывернутые в пытке руки, скрученные за спиной, — в общем и в частности представляли тяжёлую картину безвыходных мучений. Приведённые несчастные грохнулись всей толпой на колена. Их подняли за верёвки.
Дьяк речисто сделал перекличку пятнадцати женских имён и прозваний и задал общий вопрос:
— Как вы, забыв страх Божий, предались духу злобы и колдовством превращаете смысл людской?
Несчастные заказали головами и замахали руками.
Малюта, стоя за государем, ввернул:
— Вот всё одно, махают и слова не проронят.
Иоанн встал и крикнул:
— Отвечайте! Упорство — смерть! В последний раз говорю...
Дьяки, усердствуя будто, каждой на ухо вслух повторили вопрос и слова государевы, словно они не слыхали их.
Маханье руками и качанье головой повторились, сопровождаемые диким, животным воем, вместо слов.
Мурашки нервной дрожи пробежали при этом по коже у приказных и у большинства бояр, поднимая дыбом волос. Грозный побледнел ещё более. Царевич задрожал.
Среди мёртвой тишины раздался сиплый голос Малюты:
— Отвечайте или приготовьтесь к смерти!
Ещё более страшный вой и маханье. Государь махнул рукою — и смысл этого мановения Малюта понял, видно, по-своему. Указал вперёд — и эту толпу несчастных увели, заменив десятью священниками да монахами.
Для допроса их выступил другой дьяк и тоже начал с переклички.
Приведённые речисто, словом «яз» при произнесении своего имени, подтвердили, что они те самые.
Начался допрос.
— Видели вы баб-ведуньев, здесь стоявших?
— Видели.
— Знаете их?
Один отозвался, что Матрёну и Фёклу выдавали за знахарок. Прочие ответили отрицательно.
— Коли в твоём приходе ведуньи были, чего-для их за приставы не отдавал?
— Отдавать за приставы — дело владыки да градского начальства.
— Как же прельщали ведуньи эти народ и как вы, попы, чад духовных не отвращали им верить?
— Ведал я (отвечает один), что ворожит баба; по духовенству наказывал душевредные лести сатанинские бежати, а подговаривать николи... Избави меня Господь!
— А поп Лука показывает прямо, что подговор был.
— Мало ль что попу Луке мерещиться может... Разоврётся — на себя клепал иногда-сь, что, коли ему похочется, может он мехоношу во двор к себе приучить летать, всякое добро ему носить. Батюшка отец Исакий да дьякон Варлам Колмовской на то есть послухи.
Поп Лука забормотал что-то, так что никто не понял, и пустился в бег. В расчётах Малюты и Фуникова не было допрашивать Скорохвата — тогда бы, чего доброго, открылось обвинение не против оговорённых, а против оговаривавшего, потому бега его как бы не заметили.
Иоанн остался недоволен расспросами о ведуньях, и сам, оставаясь по-прежнему не в духе, если не говорить в раздражении, молвил:
— Духовные отцы, хоща и не подучали ворожиться, да мало, знать, наказывали прелести бесовския отметаться, коли в приходе бабы-ведуньи жили и людей прельщали? И за такое воровство на попов довлеет положити пеню большую — до двадцати рублёв... А коли не платят — на правёж!