— Виноват, великий государь! — начал он, преклонив колена. — Побил я грабителей и разбойников, не признав в них слуг твоих, когда говорили они, что доподлинно губить вели безвинных женщин, вместе с этой Глафирой. Вины за этими женщинами быть не может, а слуги твои — не Иродовы избиватели младенцев. Меча, которым убил я извергов, не отдал я без твоей державной воли. Казни меня, виноватого, защити только безвинную. Я любил её как невесту свою. Потеряв её, хотел отомстить своим обидчикам. Стравил медведю её мужа — дьяка Данилу — и за это казнь заслуживаю. За то же, что поднял меч на защиту — рассудит правота твоя: виновен ли я? Пощады не прошу и не заслуживаю, но тебе только поверю, коли сам скажешь, что с ведома твоего топят народ ежедень, с детями. Не мне верь, а этой женщине. Сам её спроси.
И он сложил окровавленный меч к ногам царским.
— Поднявшие меч — мечом и погибнуть должны!.. — отозвался Грозный, выслушав признание Субботы. — Ты бы должен был помнить это и не быть мстителем, — прибавил государь грустно.
— Голова моя пред тобой, государь, повели казнить неключимого, но выслушай слова этой несчастной.
— Её выслушаю, а ты приготовься! Не в катские руки отдам тебя, умрёшь от руки товарища... Я не забываю, что ты — опричник! Говори всю правду — что знаешь? — обратился Грозный к отчаянной Глаше.
— Знаю, государь, я одно, неведомо за что бьют и топят у нас в Новагороде сотнями, слуги твои... Меня с другими женщинами волокли тоже топить, как попался Суббота... Признал он меня. Я попросила спасти дитя только. Он не поверил мне, что нас губить тащат... Переспросил опричника: так ли? Тот подтвердил... Суббота и ему не поверил, чтобы была на то воля твоя, государь: губить без вины всех нас. Убил прежде сказавшего, считая его не слугой твоим, а разбойником... Потом других порубил, что налетели на него. Меча не хотел отдать никому, кроме тебя. Ослушался боярина, должно быть, лютого губителя нашего. — Она глазами указала на Малюту.
— Карать государь должен за крамолу! — отозвался Грозный, но в голосе его слышалась теперь не ярость и гнев, а глубокая скорбь и неуверенность. — Губить невинных мне, царю, и в мысль не приходило... Казнить без суда — я не приказывал... Ведуньев каких-то, упорных, не хотевших отвечать, только я велел, за нераскаянность при дознанной виновности, покарать по Судебнику за злые дела их...
— Государь, — ответила отчаянная Глаша, — всех женщин да мужчин губили, не спрашивая, за что... Коли нечего отвечать на вопрос о деле, о коем нечего не знаешь сказать, поневоле скажешь — нет! Это ли нераскаянность и ослушанье? Это ли причина: губить огулом, без разбору?
На лице Грозного выразился величайший ужас, лишивший его слов.
На всех присутствующих — исключая царевича разве да Бориса Годунова — слова Осётра и Глаши произвели разнообразные действия с общим ощущением трепета и неотразимости бедствия. Малюта, дерзкий и находчивый всегда, тут не мог владеть собой и собрать мысли. Взгляд, брошенный на него Грозным, заставил затрепетать злодея — и в сердце царя этот трепет его был самым неопровержимым доказательством страшного дела.
Иван Васильевич зашатался. Тяжело опустился на своё кресло, схватясь за голову, словно стараясь удержать её на плечах. Действительно, от внезапного прилива крови голова у него кружилась — и все предметы представлялись в движении, удерживая облики свои только до половины, наполовину же представляясь тусклыми. Тишина была так велика, что могло бы слышаться усиленное биение сердца в груди присутствовавших, если бы их было не так много. Какая-то невыразимая тяжесть мешала вылетать порывам дыханья, хотя от напора его готовы были задохнуться многие. Осилив первый эту бурю ужаса, Иоанн движением руки подозвал к себе Бориса и, задыхаясь, сказал ему, указывая на Глашу:
— Возьми, чтобы была она цела и невредима... Останьтеся вы, — произнёс Грозный, взяв за руку сына.
Держа за руку Глашу, Борис Годунов тихо молвил всем:
— Выйти велено.
За дверью отдал приказ взять раненого Субботу в сторожку и, как бы делая над собою величайшее усилие, шепнул на ухо подбежавшему было Малюте:
— Уезжай немедленно к войску, если жизнь дорога тебе! Уходится — дам знать... До того на глаза не попадайся.
Зверь Малюта подчинился приказу этого молокососа.
Эпилог
СЕРДЦЕ ЦАРЁВО В РУЦЕ БОЖИЕЙ
Ночь. Царя Грозного узнать нельзя, так изменили его несколько часов тяжёлой скорби, чуть не отчаяния. Ум страждущего монарха получил давно ему, казалось, незнакомую проницательность, при настоящем положении только усиливающую душевную боль. Сознание, что он сам, всей душой предан улучшению быта народного, служил игрушкой врагов народа, напускавших гнев державного на кого хотелось этим извергам, — было самым мучительным. Уверенность, теперь несомненная, что, напуская страхи придумываемыми восстаниями и заговорами, коварная клика злодеев набросила на самодержавного государя тень множества чёрных дел, самый намёк на которые отвергнуть был бы его совестью, умом и волею, — представляла Грозному положение его безвыходным. Тиран, мучитель безвинных, руками таких же зверей, как сам, — вот что скажут потомки, не ведавшие всей неотвратимости обмана, которым осетили умного правителя те самые, которых поставил он на замену адашевцев.