Нина Петровна оглядела книжные полки: все книги требовалось достать, разложить на стопки, перевязать. С книгами получалось много мороки, но к переезду готовились основательно, старались ничего не забыть, а лишнее раздать или выбросить. Ненужного всякий раз оказывалось чересчур много — как начнешь разбирать, в хламе задохнешься! Лишь мама Никиты Сергеевича, вслед за сыном прибывшая в Москву, всякую вещь считала очень даже нужной, и выкидывать или отдавать жалела.
— Да что мы, богачи, в самом деле?! — возмущалась родительница. — Ценностями бросаемся! Это нам ой как пригодится! — и незаметно, чтобы не попасть на глаза невестке, стаскивала то одно, то другое в свою комнату и удовлетворенно вздыхала: — Спасла! Нинка-то ничего не жалеет, по миру нас пустит! — Правда, схоронить от упрямой Нины Петровны удалось далеко не все.
Сегодня снова занимались сортировкой.
— Зачем дряхлое барахло за собой таскать? — откладывала старье Нина Петровна.
К счастью, маму Никиты Сергеевича с огромным тюком в руках, который она наотрез отказалась отдать, уже перевезли на новое место, но поселили бабушку не в княжеском доме, а в стороне, за садом, где стоял небольшой бревенчатый сруб.
— Здесь мне спокойнее будет, — призналась сыну Ксения Ивановна. — Я в мраморных хоромах с ума сойду. Буду к вам в гости ходить, а лучше вы ко мне! — тараторила бабуля.
Нина Петровна обрадовалась, когда эту новость узнала.
С отъездом мамы Никиты Сергеевича сборы пошли веселей. Не складывались у невестки отношения со свекровью — в принципе, это дело житейское.
По большому счету, в новый огаревский дом можно было ничего, кроме книг, не брать. Госдача от начала и до конца укомплектовывалась казенным имуществом, как правило, трофейными дорогостоящими вещами. На любой, даже очень придирчивый вкус, на складах Хозуправления необходимое находилось: и мебель изысканная, и картины в золоченых рамах, и ковры тонкой ручной работы, и невообразимые вазы, и разнообразные сервизы. А сколько хрустальных люстр! Добра из Германии вывезли немерено.
Переезжали Хрущевы нечасто. На Украине прожили шесть лет, а в конце сорок девятого товарищ Сталин Никиту Сергеевича снова в Москву возвратил. Семикомнатная квартира на улице Грановского за Хрущевым с 1945 года была закреплена. Как руководителю Москвы, загородную дачу в Ильичево предоставили. И вот теперь — княжеский дворец!
После смерти Сталина Нине Петровне стало понятно, что статус мужа изменился, стал супруг ее совсем большим человеком, прибавилось охраны, обслуги.
— Морозец-то отпустил, — проговорила горничная.
И действительно попустило, минус один, не более. Еле различимая дымка парила в воздухе. Так всегда бывает, когда теплеет. Снег осел, сделался грубым, неряшливым. Природа освобождалась от холода.
— Задышала земля, — отозвалась Нина Петровна. — А вспомни, как февраль лютовал, казалось, камень вымерзнет!
Люба счастливо улыбалась:
— Надоела зима.
— Любонька, а, Любонька, скажи, дети ели? — забеспокоилась хозяйка.
— Кушали.
— Илюша хорошо поел?
— Хорошо. Котлетку скушал куриную, а пюре немного оставил.
— Не голодный, точно?
— Не-е-е! — замотала головой горничная.
Нина Петровна удовлетворённо кивнула.
— Теперь, Любонька, в спальню пойдем, там пособираем. Скажи, чтобы пустые коробки туда несли.
— А кабинет? — показала на дверь Люба. — Там-то не были!
— В кабинете Никита Сергеевич сам приберет, он там ничего трогать не разрешает.
14 апреля, вторник
С обратной стороны кремлевской столовой, той, где готовили не высшему руководству, а всем рангом ниже, в узком кабинете с низкими кирпичными сводами, имеющим одно единственное продолговатое окно, выходившее в глухой каменный двор — крошечное пространство между стоящими почти вплотную зданиями, сидели два генерала.
— Что будет? — с сильным кавказским акцентом, печально проговорил седовласый генерал-грузин.
— Несладко будет, — отозвался генерал помоложе, сидящий за письменным столом, сухой, длинный, с острым насмешливым взглядом. На его гимнастерке красовалась внушительная орденская колодка, но похоже, не он был среди них старший. И генерал за столом был грузином.
— Как бы, Ваня, нас с тобой за порог не выставили, — продолжал пожилой толстяк.
— Лаврентий Павлович не даст. Золотой человек! — с ударением отвечал зав столовой.