И всё резко изменилось, как будто кто-то резко выдернул свет из мира.
Сад исчез. Скамейка исчезла. Он исчез.
И вместо тепла пришёл холод, резкий, безжалостный, и я уже не была ребёнком, меня держали за запястья, и рядом стоял тот, кого я тогда не узнала сразу, но тело уже знало, что это конец прежнего мира.
Отец.
И его взгляд был не злым, он был решающим.
— Ты не должна помнить это, — сказал он спокойно, почти устало, как будто делал это не впервые.
Я пыталась сопротивляться, пыталась удержать в себе хоть что-то, тот сад, тот голос, тот свет, но внутри уже происходило разрушение, не физическое, а точечное, аккуратное, как будто кто-то стирал линию, по которой я могла бы вернуться к себе.
И имя стало исчезать первым. Люцифер. Не болью. А пустотой, как будто его никогда не существовало в моей истории.
Дальше я видела фрагменты, обрывки, лаборатории, тёмные залы, где меня не спрашивали, а изучали, где моя сила воспринималась не как дар, а как инструмент, как возможность создать то, что должно было усилить власть Ада, как будто я была не существом, а сосудом, носителем потенциала, который пытались направить в нужную форму. Но что-то шло не так, потому что я не разрушалась. Я запоминала. Я выживала. И память, которую пытались стереть, не исчезала полностью — она уходила глубже, туда, где её уже нельзя было контролировать.
Я вернулась в библиотеку резко, как будто меня выбросили обратно в тело, и воздух ударил в лёгкие с такой силой, что я почти задохнулась, а книга всё ещё была у меня в руках, закрытая, молчаливая, как будто ничего не произошло, Но я уже знала. Не все конечно, но моя память стала возвращаться ко мне, отец сделал это со мной, пытался стереть память. Теперь прозвище "звездочка", от Люцифера, имело другой смысл, более глубокий, и как я не понимала, что он намекал мне, давал подсказки.
Это было возвращение.
И где-то глубоко внутри меня, там, где раньше была пустота, впервые за долгое время что-то тихо начало светиться
Я всё ещё стояла на коленях, с книгой в руках, и ощущение прошлого не отпускало меня сразу, как будто оно не закончилось, а просто перестало быть отдельным и теперь было где-то внутри моего сознания, смешиваясь с реальностью, которая вдруг стала слишком многослойной, слишком живой, и в этом было что-то неправильное, потому что мир больше не выглядел так, как раньше.
Сначала я не поняла, что изменилось.
Просто библиотека стала… другой, не по форме, нет. По сути.
Стеллажи перестали быть просто деревом и книгами — они стали чем-то вроде дыхания пространства, как будто всё вокруг имело свою ауру, свой характер, и я вдруг увидела не только предметы, но и их состояние, их “настроение”, их внутренний след в этом месте.
Повернувшись дальше, я увидела Хью, и в этот момент я замерла. Потому что он больше не был просто голосом или тенью между полками. Он был… котярой. Огромной. Толстой. Пушистой. Ленивой до невозможности, котярой. Он лежал прямо на воздухе между двумя стеллажами так, как будто законы гравитации его не особенно интересовали, и его тело мягко свисало вниз, как у домашнего зверя, который слишком хорошо знает, что его никто не заставит двигаться быстрее, чем он сам захочет. Шерсть у него была густая, тёмная, почти графитовая, но с мягким серебристым отливом, будто сама библиотека отражалась в нём, и каждый его волосок казался отдельной нитью тишины, собранной в одно огромное, живое существо.
Глаза у него были полузакрыты, янтарные, глубокие, с тем самым выражением абсолютного спокойствия, которое бывает только у существ, уверенных, что мир подождёт, пока они проснутся.
И хвост… Хвост медленно двигался в воздухе, лениво, с таким видом, будто даже движение — это услуга, которую он оказывает пространству, когда совсем уж нечего делать. Он выглядел одновременно древним и до абсурда домашним, как существо, которое могло бы уничтожить этот мир, но вместо этого просто решило в нём полежать. Я медленно моргнула. И поняла, что это не иллюзия.
Это так и есть.
— Ты… котяра? — вырвалось у меня почти шёпотом, и голос прозвучал странно, потому что в нём больше не было прежнего напряжения, только чистое удивление.
Кот медленно приоткрыл один глаз. Потом второй.
И тяжело вздохнул так, как будто сам факт того, что ему приходится это обсуждать, уже утомителен на уровне мироздания.