— Мой босс очень замкнутый, — придумала она ничего не значащую формулировку. — Он меня совсем замучил.
— А! Не заморачивайся. Побереги нервы, жить станет легче.
— Точно знаешь?
— Однозначно. Нельзя впускать в себя отрицательную энергию. — Жаки грациозно взмахнула рукой. — Неужели кому-то хочется отравлять себе жизнь?
«Мне», — мрачно подумала Доун.
Жаки дотронулась до ее плеча, и от этого прикосновения стало спокойно и уютно. Тем не менее Доун вздрогнула и шагнула в сторону.
— Прости, — проговорила Жаклин.
Сыщица сделала вид, что не понимает, о чем речь.
— Нет, я… — Актриса поправила белокурую прядь. — Прости, что я на нее так сильно похожа. Прости! Я тебя мучаю.
Что тут можно сказать? Доун сделала еще глоток, чтобы потянуть время.
— Можно вопрос? — продолжила Жаки. — Твоя мама… какой она была?
Этого еще не хватало!
— Понятия не имею. Она умерла, когда мне исполнился месяц, поэтому воспитывал меня отец.
— Ты говоришь, словно она тебя нарочно бросила.
Доун стиснула в кулаке бутылку.
— Не бросила. Она умудрилась навсегда остаться рядом со мной.
Охотница пристально поглядела на Жаклин, следя за ее реакцией, но старлетка непонимающе смотрела на приятельницу.
— Что ты имеешь в виду?
Доун выжидающе, настойчиво буравила Жаки взглядом.
Актриса отвела глаза.
— Ты как будто не особенно ее любишь.
— С чего ты взяла?
— Да ладно тебе! — сочувственно вымолвила Жаки. — Тебя же переполняет ненависть, Доун.
Ага! Появился отличный предлог высказать наболевшее, независимо оттого, заслужила Жаклин подобную отповедь или нет.
— Всю мою жизнь она меня преследует. Матери так не поступают. Постоянные придирки и сравнения: «Ах, если б ты была такая же хорошенькая… такая же талантливая… такая же милая…» Я нарочно выбрала иной путь, решила стать другой по всем статьям. Я устала с ней соперничать примерно к тому времени, как повзрослела и поняла, что такое комплекс неполноценности. А повзрослела я рано.
Доун стало намного легче: она не загнала злобу внутрь, направила свою ярость куда следовало, а не на первого встречного.
— Она бы… — начала Жаки дрожащим голосом. — Ну, если бы она была жива, то, наверное, желала бы тебе счастья… Может быть, она бы все ради тебя сделала. Просто… перестань с ней соревноваться. Мне кажется, она бы очень огорчилась.
Дыхание перехватило. Доун предупреждающе подняла палец.
— Куда мне с ней соревноваться! Знаешь почему?
— Почему? — Жаки чуть не плакала.
— Потому что Эва Клермонт — чемпион! — Доун затрясло. — Она взяла главный приз в забеге кто-быстрее-бросит-свою-семью. Я в эту гонку еще раз ввязываться не собираюсь.
Если Жаки — настоящая Эва, то намек она поймет. Эва никогда не умирала. Она в прямом смысле слова бросила семью ради иного мира — ради Подземелья.
Жаклин прижала руку к груди; в глазах актрисы бушевал такой ураган эмоций, что Доун мысленно напряглась и приготовилась к пространным оправданиям и бурному выяснению отношений.
Однако это неосознанное проявление чувств старлетки исчезло, словно его и не было, как будто вырезали лишний кадр и склеили пленку. Жаклин участливо качнула головой и прижала к себе бокал.
— Доун, бедняжка…
Зажмурившись, Доун боролась с охватившим ее чувством: не то с разочарованием (Эву так и не удалось вывести на чистую воду), не то с отвращением к себе (неужели так трудно поверить, что мать умерла?)
У-мер-ла…
— Доун, ты присядь…
Жаки усадила ее на стул с жесткой плетеной спинкой и мягкой седушкой. Доун закрыла лицо ладонями. Старлетка растерянно гладила подругу по голове, понимая, что разговор сейчас неуместен.
— Принесу нам выпить, не возражаешь? — спросила Жаклин. — Я мигом. Тогда и поболтаем, если захочешь.
Жаки ушла, давая Доун время прийти в себя. Именно так настоящие друзья и поступают. А если Жаклин — друг, то она заслуживает лучшего обращения.
Доун запрокинула голову, рассматривая мерцающие звезды. Глаза щипало, подкатывали слезы.
«Я больше не хочу быть такой, — думала она. — Я больше не могу оставаться такой…»
Она с глубоким вздохом сморгнула слезы, и зрение обрело четкость.
«Вот Жаки вернется, надо попросить прощения и во всем разобраться…»
Перед ней возникла темная расплывчатая фигура. Прежде чем девушка успела подняться, чей-то пылающий взгляд приковал ее к месту. Взгляд сиял и переливался калейдоскопом немыслимых цветов. Огненный кулак толкнул ее в грудь, огненная ладонь рассекла податливое тело; охотница обмякла и сползла на край стула.