- Прости меня государь, что на поступок такой решилась, - после долгого молчания, молвила царевна, окровавленную ткань в сторону отложивши. - Понимаю, что подвела тебя, перечить более не буду, твоя воля. А только сердцем не смирюсь никогда.
Не все Яровичи прощения просить умеют, ровно, как и не все смириться могут.
Ничего сразу не ответил государь, взгляда к ней даже не поднял. Лишь позже чуть встал все же с места, да опустил руки на плечи дочери, в чело светлое поцеловав ее.
- Прости, Милушка, прости отца своего за недолю твою. Хотел бы я счастья тебе, да только сколько люду пострадает от счастья того. Прости отца и подчинись государю, царевна, Бога моли, быть может смилостивится Всевышний, да пошлет и на твой век счастья негаданного.
Негромко, едва слышно говорил государь, только для дочери своей, дитя любимого. Болело сердце отцовское за кровинушку, да только не мог государь великий ценить счастье чье-то выше жизней люда простого, не на то Господь над всеми в Антарии поставил его на престол.
Промолчала Радмила, ничего не ответила, только в глубине синих глаз словно тьма сама застыла. Молча склонив голову пред государем, девушка быстро собрала лекарства в сумку и низко ему поклонилась.
- Дозволь идти, государь, о счастье своём молиться, - сказала, как ножом полоснула, да глядит прямо, а в глазах синих - темнота плещется.
Взглянув на нее, мужчина только прищурился чуть, да ничего не ответил. Тяжел был характер Яровичей, а уж норов такой у девки и вовсе ужасен. Опустившись вновь на место подтянул к себе клинок государь, не глядя более на дочь. Знал, что не перебороть ему ненависти дочериной, что ни скажи - все будет только распалять ее гнев.
Поклонившись ещё раз, на пару шагов назад, как велит приличие, не поворачиваясь спиной к государю, отошла, а после развернулась, да прочь пошла.
Уж солнце в пятый раз клонилось к горизонту, да не приносило желанного покоя на душу Горинки. Нелегко жить оказалось в доме государевом, одна лишь отрада была порой видеть Демку да совсем уж редко встречать Мирослава. В пору было совсем уж в уныние вступить от вечно необходимости сдерживать пламенный характер, да и это не так долго угнетало. Куда больше потрясения всему дворцу принесло внезапное исчезновение царевны, что так сильно ударило по царице.
Подкосило оно государыню и в этот час недобрый приблизила она к себе Горинку, взяла в подмогу да разраду.
Тяжко было государыне, дочь любимая невесть где пропала да супруг-друг сердечный, невесть, жив был или нет.
От того и здоровье подводить стало. Занедужала царица. Жар на неё напал, да кашель сильный. Порою бредила она, да сегодня получше вдруг себя почувствовала. Только жар отступил, велела государыня соболиную шубу подать, да вместе с Горинкой и девками во двор вышла.
Подставив лицо белое лучам солнышка, глубоко вдохнула полной грудью, да и зашлась в кашле. Мешала болезнь прелестью антарской зимы насладиться.
Мгновенно рядом оказалась юная Грозовая, поддержав царицу, с тревогой глядя на нее.
- Государыня, слаба ты еще, вернись в светлицу, - в который уж раз попыталась достучаться Горинка до женщины.
Не так долго была она при царице, но та мягкость и тот свет, что излучала государыня тронули, согрели девушку. Бывало взглянет только государыня, а кажется, что матушка-покойница рядом вдруг, да жива и приголубила дочь любимую. Ни в жизнь никому не сказала бы о том Горинка, да только прикипела она сердцем к царице, тревожилась за нее не меньше, чем за царевну юную. Не было о той слышно ничего да все тяжелее было на сердце у боярыни молодой.
Пусть отослала царевна, пусть велела являться только по зову ее да только все равно виноватой себя ощущала, что не смогла остановить ее, сберечь от беды.
- Не могу я боле в неволе томиться, - ответствовала царица мягко, решительно выпрямляясь, да только взгляд все так же нежен и ласков был. - Сердце не на месте, тревожно мне. Здесь хоть мороз успокоить тревогу помогает, а в светлице одолевает она меня, нет от нее житья более, чем от хворобы.
Вздохнула Горинка, покачав головой, сдержала поначалу желание перечить, да ненадолго. Скоро уже снова заговорила, взглянув на царицу.
- Прости мне вольность, матушка-царица, но слаба ты еще. Поправиться бы тебе, хворь твою вылечить, - все же произнесла она без смущения.
Не могло верное сердце сдержаться, не заглушали голос его условности сословия. Тревожно было Горинке, да как могла хотела помочь она да сберечь государыню, коли не смогла упредить бегство царевны.