Не говоря больше ни слова, девушка разбежалась, да через костер прыгнула. Да ловко и привычно так, словно целыми днями только тем и занималась, что через огонь прыгала, даже не зажмурилась и не вскрикнула. Только рассмеялась звонко. Редко повод для веселья появлялся, да если и был он, то отчего упускать его, да приличиями себя ограничивать? Тем более в день, когда все нормы отходят на второй план.
Проводив взглядом девушки, хмыкнул только Арман. Не видел он еще, чтобы забавы ради через огонь прыгали. Да не только он на девушку смотрел, люди круг него, чужака приметив отступили немного, поглядывая на мужчину испытующе.
Прыгнет? Уважит обычаи?
А посол точно и не замечал напряжения, вдруг в воздухе застывшего, улыбнулся едва заметно, да с ловкостью мальчишки перемахнул костер, царевну нагнав.
- Правду все же говорят, что смерти антарцы не бояться, оттого и в жизнь ее так настойчиво зовут, - улыбнувшись, на миг склонившись к девушке, чтобы шум веселья голос не заглушил, заметил он.
- А чего её бояться? - усмехнулась царевна. Не только гомон веселья слышала она, одобрил народ антарский жест посла. Даром, что чужестранец, а обычаями не побрезговал, да уважения себе сыскал. - Коли суждено, то и умереть можно, а нет, значит нет.
Плечом девушка повела, да на посла взглянула. Хитро так, будто задумала что, а только улыбнулась, ничего не сказала.
- А теперь, если желаете, можете покинуть праздник, теперь никто дурного не скажет, - улыбнулась она, да так и замерла, куда-то за спину посла глядя.
Хотел было мужчина ответить, что-то, да невольно нахмурился. Исчезла из взгляда девушки лёгкость, что вовсе его не порадовало. Прищурившись, оглянулся он, пытаясь понять, что или кто внимание ее привлек.
А привлекла внимание царевны девушка. Простоволосая и босая, она шла мимо танцующих пар, иногда задевая плечом кого-нибудь из них. Пошатываясь, точно пьяная девица дошла ровно до того места, где герцогиня стояла, да ровно напротив неё стала.
Долго молча смотрела на нее, вздохнула тяжело и без чувств к ногам её упала.
Да только не одна царевна деву заприметила, князь Яромир, что в стороне от празднующих стоял, тоже. Едва завидел девицу - бросился к ней, да не успел.
Пары танцующие дорогу преграждали. Пришлось князю расталкивать пирующих. Да в момент, когда он добрался до неё, уже на земле без чувств лежала дева.
- Марья... - только и выдохнул он, на колени перед девушкой опускаясь. - Лекаря! Скорее!
Песни звонкие, да инструменты музыкальные перекричать стараясь, крикнул он.
Увлеченная чем-то в стороне, не сразу заметила девушку герцогиня. Только на миг успела взглядом с ней встретиться, прежде чем рухнула та.
Не медля, бросилась Эванджелина вперед. Невольно сжав ладони, присела рядом с мужчиной, да жестом привычным для лекаря проверила - жива али нет, да так на миг и замерла, медленно качнув головой.
Спокойна и безмятежна, лежала на руках князя мертвой красавица Марья. И от этой красоты безмятежной тяжело и темно стало авильонке, горло сжало кольцо стальное.
- Яд, - только и смогла она тихо проговорить, ощущая, как по щеке покатилась слеза по юной красоте да счастье загубленном.
Немного, совсем ведь немного подождать было нужно.
Вздрогнул от голоса её Яромир, да взглядом одарил лютым, почти безумным.
- Прочь поди, - глухо прорычал он и плевать было князю, что герцогиня рядом, - не простая девка, что песни затихли, все равно было на то, что стража царская к ним спешила. Глубоко вздохнув, сжал кулаки он, да на ноги поднялся.
Царевну в толпе взглядом отыскал, да броситься к ней захотелось, в горло вцепиться. Обещала, а не уберегла.
Да только молча в сторону отошёл, дозволяя страже тело унести. Не было в нем больше жизни, не было души, которую полюбил он. Только пустая оболочка осталась.
По сторонам осмотревшись, взглядом царя отыскал, а с ним рядом и царицу заприметил.
Головой качнул, да резко прочь направился.
Царя своего собственными руками давече спас князь, а он в благодарность любовь у него отнял, то, что от души человеческой в нем осталось - убил.
Да только не испугалась голоса того Эванджелина, медленно отступив. Пожелай он убить ее - дала бы безропотно нож в грудь вонзить. Пусть она была лишь средством, да деталью интриг великих, а все же вину ощущала. Вину за себя, что сделать всего не смогла, за брата, за государя, казалось вдвойне ощущала вину тех, кто ее за собой не чувствовали вовек.
Да только, как бы не желала она даже ценой жизни своей вернуть в тело девушки несчастной душу - не могла.