Нахмурившись, царь резко к двери обернулся.
- Эй там, лекаря немедленно! - громко крикнул он, отступив от кровати, где в припадке последнем забился Дородов, напряжения великого так и не выдержав.
Заметался у двери Мирослав, да опрометью бросился за лекарем торопясь. А все же, не очень торопился. Все равно не спасти боярина, что толку за лекарем бежать да зря силы тратить. Бегом ещё спустился по лестнице, да, когда царь его видеть не мог, на шаг обычный перешёл.
Одно дело сделано, дело за царевной теперь.
И верно было, не долго мучился боярин, еще до того, как из дома выбежал паренек, дух испустил, так и не успев сказать что-то важное то, что так сильно потрясло его, что заставило лицо в посмертной гримасе ярости исказится.
Замер на миг царь, ощущая, как что-то мрачное вдруг души коснулось, сжало сердце ледяными тисками, не выпуская. Выдохнув, резко с места сорвался мужчина, гонимый напряжением, бросился к коню своему, ко дворцу что было духу погнав его.
А во дворце никто и не ждал государя вовсе. Некому было.
Царице нынче ночью хуже стало, не помогало лекарство, металась в бреду, пока сознание не потеряла. Да все царя звала, не дочь, что подле неё всю ночь не спала, а любимого, которого рядом не было.
Которого никогда рядом не было.
Лекари, что суетились вокруг царицы только разводили руками.
Придёт в себя - хвала богам, нет - скорбь великая.
И сейчас, после ночи бессонной, губы до крови кусала царевна. Слаба на здоровье была государыня, то верно, да только симптомы её покоя не давали царевне. Такие же, как у неё самой проявляться начали.
Дышать стало тяжело, грудь тиски железные, что все время сковывали её, сдавили. Закашлялась царевна, в глазах помутилось на мгновение. Не бывало такого с ней прежде, крепка здоровьем была, да и с чего занемочь-то ей? Едва ли от беспокойства, да нервов.
В душу предчувствие нехорошее вдруг закралось. А если не хвороба то?
Так и остановившись посреди комнаты, девушка платок батистовый в кулаке сжала.
Ежели не хвороба, то князь Витяжский, видимо, постарался. А только, вот уже месяц, как князь в холодной сидел, а товарищи его все отреклись от опального дворянина. А царице лучше не становилось... Стало быть, среди приближенных надо было искать виновника болезни.
- Али выдумала я себе всё? - нахмурилась девица, в зеркало на отражение своё: осунувшееся, да побледневшее, глядя.
- Царевна! - девка-служанка в покои без стука ворвалась. Растрёпанная, да зареванная. - Преставилась государыня!
Камнем сердце вниз рухнуло, пуще прежнего грудь тиски сдавили, а взгляд огнем мрачным полыхнул, прямо адовым. Не вышла, ястребом из покоев своих Радмила вылетела, да так, что девка-служанка аж отшатнулась, да знаком божьим ее вслед окрестила.
- Умалишенная, - прошептала она вслед царевне, затворяя дверь в её покои.
Да только перед нее в покои королевы успел государь. Вернее, не успел. Безнадежно опоздал к последнему вздоху любимой, опоздал поймать ее последний взгляд и услышать последнее слово. Замер громом пораженный у изголовья постели, на которой лежала его Ладушка.
Впрочем она ли?
Разве у его Ладушки было таким холодным лица выражение, разве была она когда-то так бледна, разве могла она быть мертвой...
- Нет... - едва слышно прошептал он и снова, громче и громче, до яростного рычания. - Нет! Вон пошли все!
Яростно и дико, зверем прорычал он, над любимой склонившись, чела холодного губами касаясь.
- Лада, ну что же ты, вернулся я, проснись, душа моя! Проснись, вовек я тебя не покину, Ладушка... - тихо, слышно едва прошептал он, да только зря все было.
Не вспыхнуть больше радостно очам синим, не политься речкой чистой голоса любимого. Все ушло, с душой и сердцебиением последним любимой ушло, а с ним и душа, казалось, покинула царя.
Да не все, гневом да горем царя напуганные, прочь от покоев поспешили. Вихрем ворвалась в комнату царевна, да так и замерла едва шаг за порог сделав.
Ни слезинки не проронила она, только стояла и смотрела на то, как отец над телом матери склонился. Как царь над телом её матери колени приклонил.
Так и стояла она, молча на царя глядя. Прямая и холодная, словно каменная была, словно и не тронула смерть матери ее.
Оглушенный горем внезапным, долго ещё Демид в лицо холодное всматривался, точно верил, что вот откроет любимая глаза да улыбнется ласково, но недвижны были милые черту, угас навек любимый взгляд, а оттого хоть волком вой, да только...
На смену горю ярость лютая пришла. Резко выпрямился мужчина обернувшись, только сейчас дочь заметив, взглядом огненным окатив, с силой ладони сжав.