А только ответить ему не дала, вдруг руку резко вскинула.
- Прошу вас, сударь, я ненавистна вам, но позвольте закончить лечение, - заглянув в глаза его, нахмурилась авильонка. - Господь вас сберёг, а значит нужны вы ещё зачем-то ему. Молю, немного меня потерпите, не хочу я гибели вам... Быть может ещё улыбнуться вам жизнь.
И не было во взгляде черных глаз и следа лукавства, только помочь желание, без всякой платы, а что плата не нужна была о том и лицо женщины говорило, с чертами заострившимися да кругами под глазами темными от ночей бессонных, что у постели его провела.
- Да зачем мне жизнь такая? - криво усмехнулся князь, на женщину взглянув. - Не жизнь то более - мучения. Лучше бы в камере подох, чем так жить.
Нахмурившись только, женщина взглянула прямо.
- Мучение, а только и в этом мучении можно найти для чего жить, - ответила она, глядя в глаза его, глядя прямо, как человек, что точно знает о чем говорит. - Хотя может и легче было бы ее прервать, право не знаю... Только матушка еще учила, что любая жизнь священна и, если есть шанс ее спасти - нельзя его упускать. Так что же князь, не права моя матушка и мне не стоило три дня с костлявой за вас воевать. Если так... Простите. Глупа, а может перед богом все вину пытаюсь загладить за того, что когда-то не спасла... Простите.
Тише уже куда добавила, взгляд опустив. Знала она о чем князь говорит, знала каково ему, да только верила всем сердцем чистым, что помогает, а выходит...
И горько оттого стало, что снова не спасла она, а, выходит, погубила, пусть к жизни и вернула. А от той горечи да усталости и слезы, что по щеке скатилась удержать не удалось.
- Права, не права, сударыня, - со вздохом отозвался князь. Спасла она жизнь ему, да только не жизнь то более будет, а существование. Впрочем, как бы ни была не люба женщина князю, а не стоило того говорить ей, ведь и она любовью великой к нему не пылала. - А только толку о том судачить нет, вы меня от смерти спасли, за то спасибо вам, а хорошо то или плохо - время покажет.
Взглянув все же на него, женщина лишь вздохнула глубоко да отошла к столу. Пусть руки дрожали от волнения, а нужно было приготовить снадобье, поставить мужчину на ноги, а после... А после на все воля судьбы да князя самого.
Да не только князь смысл жизни потерял. Белым днем покоев не покинул своих князь, не в силах был снова взять себя в руки, вернуться в мир, где не было его Ладушки.
Не было сил, не было желания. Потому и проводил он день, на полу сидя, да спиной о постель оперевшись. Не топил горе в вине, только с места не двигался, да смотрел вперед себя рассеянно, точно в камень горем своим обращенный.
Тревожило то ближников царских, ещё бы, при живом отце царевна занимается делами государственными, но более всех царевну то тревожило.
И хотела бы она к отцу войти, да только страшно было, слова его последние ещё эхом в голове звучали. Ежели, когда она его одиночество нарушит, в горе его потревожит, ещё больше ненавидеть будет ее отец? От той мысли и замирала Радмила у двери в покои государя, да обратно поворачивала.
А только сегодня мочи больше не было терпеть, ежели государь мог в комнате запереться и скорби предаться, разве не мог он и чего хуже с собой совершить? Али голодом уморить себя, али ещё чего.
Нельзя державе царя было потерять, не могла Радмила ещё и батюшку утратить. А только, если убить её - виновницу смерти царицыной пожелает Демид, так и противится не стала бы царевна.
Решительно дверь в покои его отворила Радмила, да в комнату вошла.
- Государь, - тихо позвала она его, диву даясь. Никогда ещё отца таким несчастным не видела, да и вообще, до сего момента редко она с ним виделась.
Не ответил мужчина, точно и не заметил ее, все так же в сторону глядя, не в силах заставить себя встать и сбросить груз этот тяжёлый. Не в силах и ответить он был. Нет, злости на дочь не было, вообще никаких чувств не было, только гулкая, ноющая точно рана старая, пустота в груди.
Хотя и слышал ее мужчина, а лишь прикрыл глаза, головы даже не повернув. Нет, не мог пока что вернуться он, не мог заставить себя забыть о любимой, а ведь обязан был. Обязан был выйти и забыть о ней да горе своем навсегда.
Дрогнуло сердце. Осторожно приблизилась к нему Радмила, да молча, без слов лишних, обняла.
Понимала, всё понимала она. А только ещё то понимала, что могла она оплакать горе своё да вину, а государь не мог.
Не прогнал и то ладно.