— Папа! Мама!
Светловолосая и голубоглазая, как и все остальные дочери, Эбба никого не стеснялась. Из одежды только трусики, — в четыре года можно не переживать о таких мелочах, как одежда. Щёки розовые, ноги-руки полненькие, сама девочка пухленькая — какие её годы? — ещё вытянется, станет стройной, как мама.
Эбба принесла родителям ракушку.
— Молодец, доча, — проговорил муж. — Обязательно возьмём с собой.
— Эб, а где Амали и Бирна? — спросила Агнете.
— Они… они там, — Эбба повернулась и показала рукой на утопающую в море звезду.
Агнете вздохнула и проговорила:
— Сколько уже можно говорить им… Но нет, всё также плавают в потёмках.
— Да брось, — произнёс муж. — Амали уже взрослая.
— Ей одиннадцать!
— Тебе рассказать, что я в одиннадцать делал?
Агнете бы отмахнулась, но муж держал крепко. Вместо этого она обратилась к Эббе:
— Будь добра, посиди на пляже, посмотри за сёстрами. Если что — беги к нам, поняла?
Эбба кивнула и помчалась к воде. Наблюдая за тем, как она бежит, забавно расставляя ноги, муж сказал:
— Хочу ещё ребёнка.
— Ой, что-то я сомневаюсь. Уже четыре.
Он усмехнулся и снова начал ласкать так, что она даже выгнулась. Муж взял Агнете на руки и отнёс в заросли высокой травы, где осторожно положил на землю и начал раздевать.
В памяти Агнете это воспоминание сохранилось чётко. Почти образцовая картинка того времени, когда они с супругом были полны жизни.
Теперь рыжие волосы Агнете потускнели. Взгляд замученный, под глазами тёмные мешки, кожа болезненно бледная. В руках малыш Фритьоф, их последний с мужем ребёнок.
Фритьоф чувствовал то же, что и люди вокруг. Ревел без остановки. Но никто не пытался заставить его умолкнуть. Только мать качала в руках, да иногда целовала в лоб.
Но то Агнете и Фритьоф. Они хотя бы ещё живы, в отличие от отца семейства. Лукас Йордаль сложил голову в сражении с орками. Он уже точно не "полон жизни".
— Агнете Йордаль! — Из помещения, где сжигали покойников, появился мужчина с урной в руках. — Получите, распишитесь.
Триста-четыреста грамм праха — вот и всё, что осталось от некогда могучего абордажника, разбойника и пирата. Даже тела нет, и Агнете думать не хотела, какие страдания перенёс муж, раз его останки пришлось сжечь.
— Амалие, передай мне Фритьофа, а сама возьми урну, — проговорила Агнете.
С первым заданием старшая дочь справилась, а вот с урной не задалось. Как стояла на столе, так и продолжала стоять. Амалие побледнела и не сводила с неё взгляд.
— Амалие?
Старшая дочь, которая отнеслась к гибели отца вроде бы хладнокровнее всех остальных, вдруг разрыдалась. Обхватила лицо руками и, не глядя, ринулась прочь.
— Амали! — крикнула вслед Агнете.
Но нет, Амалие не слышала. Хорошо хоть двери со встроенным датчиком движения, — створки разошлись, стоило к ним только приблизиться, иначе дочка протаранила бы их с известным результатом.
— Амали! — ещё раз попробовала Агнете, но старшей дочери уже и след простыл.
— Вы не одни, — предупредил работник крематория.
Агнете оскалилась, но ругаться не стала, а обратилась к средней дочери:
— Бирна, возьми урну.
Бирна всхлипывала, время от времени смахивая слёзы рукавом рубашки. Лицо покраснело, глаза словно бы воспалены. Ей досталось куда больше от отца, чем от матери. Телосложение крупное, плечи не по-девичьи широкие, ладони большие. Она утёрла сопли платком, а потом схватила урну и направилась к выходу.
Агнете попыталась изобразить благодушие, повернулась к тем, кто здесь работал, кто ожидал урну с прахом уже своего близкого человека, и сказала:
— Извините, что заставила ждать.
В ответ кивки или молчание.
"Иди уже, — говорили взгляды. — Без тебя тошно".
Раздался стук.
— Амалие, открой дверь! — прикрикнула Агнете.
Агнете не могла отвлечься, — кормила грудью Фритьофа. Кушал мальчик плохо, и если уж тянулся, то отказывать было нельзя.
С порога раздался прокуренный женский голос:
— Здравствуй, дорогая. Где мама?
— Она в спальне. С маленьким, — отозвалась Амалие.