Котар перешёл на высокий готик, прославляя заступников за доброту. После он обратился к восприемникам на низком готике:
— Раб Божий Игнатий, верен ли ты Богу-Императору? Бранишь ли мерзкого Архиеретика?
— Да и да! — отозвался крёстный отец.
— Раба Божья София, верна ли ты Богу-Императору? Бранишь ли мерзкого Архиеретика?
— Да и да! — ответила крёстная мать.
— Слава вам! — воскликнул Котар. — Нет у Бога-Императора более верных последователей! А засим объявляю я, что небесные заступники Урана — Вулкан и Свежеватель, а земные — Игнатий и София.
Котар передал младенца культистам.
Крёстная мать освободила Урана от рубашки. Жерар обмакнул пальцы в чаше с елеем и прикоснулся ко лбу ребёнка, проговорив:
— Помазуется раб Божий Уран во имя Бога-Императора во исцеление души и тела.
Когда Жерар завершил помазание, он подошёл к купели и начал погружать в неё ребёнка. Если до этого Уран держался тихо и смиренно, то из-за каждого омовения ревел всё сильнее и дёргал ручками, что, конечно же, не помешало завершить таинство. После пострига Жерар воздел Урана над головой и приблизил к иконе Святого Роберта Свежевателя, возвестив:
— Воцерковляется раб Божий Уран, ведомый Вулканом и Свежевателем, Игнатием и Софией. Отныне Уран понесёт слово Императора и будет защищать его владения. Приветствуйте вашего нового брата!
— Приветствуем тебя, Уран! — воскликнули присутствующие. — Слава тебе, Бог-Император!
Когда последние слова были сказаны, а ребёнок, наконец, успокоился в руках крёстной матери, Вилхелм вздохнул свободнее. Груз мрачного будущего никуда не исчез, но нести его стало легче. Вилхелм жалел лишь о том, что рядом не было любимой.
И всё-таки в один прекрасный день Сера нашла в себе силы подняться. Она совсем превратилась в привидение, беременность выжала все соки. То есть и раньше Вилхелм одной рукой мог поднять супругу на плечо, а теперь побоялся бы даже схватить крепче.
Ломкие волосы совсем потеряли блеск, вместо румяных щёк — впадины, глаза сверкали в тёмных провалах глазниц, как во время лихорадки. Если бы Вилхелм встретил любимую не в корабельном госпитале, а в каком-нибудь концентрационном лагере, то там такой внешний вид не вызвал бы подобного шока.
Но всё равно, как бы Сера ни выглядела, Вилхелм всё равно заключил её в объятья и поцеловал.
— Теперь всё будет хорошо, — сказал он.
Сера никак не ответила, она тоже обхватила спину супруга, но без прежней страсти, неуверенно, как в те времена, когда они только изучали друг друга робко и нежно.
Вилхелм поднял Серу на руки, но та попросила:
— Прости, у меня голова кружится. Я сама, ладно?
— Конечно.
Старая одежда висела на Сере, как на вешалке. Вилхелм приготовился прямо здесь и сейчас отвести её в ателье, чтобы заказать всё самое лучшее, однако Сера даже вида не подавала, что её это заботит.
Вилхелм взял Серу за руку и отвёл в каюту.
Вероника приготовила к приходу супругов роскошный праздничный ужин. Вилхелм поблагодарил нянечку и вручил ей кошель с множеством монет сверх того, сколько должен был за труды тяжкие.
Однако Сера не обратила внимания на еду, а сперва подошла к кроватке. Она покачнулась, но устояла, навалившись на решётчатую стенку, сквозь прутья которой за мамой внимательно наблюдал Уран. Вилхелм обнял супругу со спины за плечо и сказал:
— Ты как?
— Хорошо, — выдохнула Сера, но Вилхелм понял, что она вот-вот заплачет.
— Эй, — прошептал он ей на ухо, — мы справились, ты справилась. Всё замечательно.
Сера обхватила лицо руками, не издавая и звука, затряслась. Вилхелм усадил её на диван, укрыл пледом и сунул в руки чашку с пряным вином.
Праздничный ужин остывал, но Вилхелм понял, что вряд ли сможет прожевать хотя бы ложку угощений.
Чашка опустела, истерика прошла, Вилхелм обнял супругу и не отпускал, пока она не заснула у него на руках.
На следующий день он попросил у Мурцатто и собственного отдела несколько дней отгулов и получил сразу две недели. Ни разу не отдых — каждый день уходил на то, чтобы оживить ту, кто когда-то оживил его самого.