— Помилуй меня, Боже, и по великой милости Своей очисти от греха душу.
— В каком грехе повинен ты?
Глубокий и грохочущий, словно водопад, этот голос заставил Жерара трепетать. Именно его Жерар и слышал в час уединения с иконами или же на поле боя, когда могло показаться, что надежды нет.
— Гневаюсь я. Говорю людям дурные вещи. То, чего они не заслуживают. Прости, Господи!
Жерар не видел, но я наблюдал со стороны. Со стороны могло показаться, что капеллан с троном — единое целое, дополнение к композиции "Победившие смерть". Капеллан Ор’ноко как будто бы и не дышал вовсе, так как и Богу-Императору уже не требовалось дыхание.
Первый и одинаковый для всех вопрос раздавался так, что кающиеся слышали его повсюду, громко и чётко, но дальше Ор’ноко предпочитал шептать, как и тот, кто пришёл к нему на исповедь. Таинство было сохранено.
То, как я узнал содержание разговора, — секрет. Возможно, я вообще всё это придумал.
— Даже изувеченный, ты сильнее многих людей, Жерар, — проговорил капеллан. — Помни! Ты должен вселять в них уверенность в выбранном пути. Уверенность, а не трусливую злобу.
— Вы знаете меня?!
— Я знаю всех верных слуг Его.
Жерар приподнялся на руках, бросил быстрый взгляд на громаду и произнёс:
— Ещё я гневаюсь на себя. Смогу ли я перебороть увечье? Будет ли конец всему этому?
— Отныне увечье и есть твоё испытание. Ты будешь страдать, ты будешь бороться беспрестанно, чтобы паства твоя видела, на что способен человек, который верит в Бога-Императора. До последней капли крови. До последнего вздоха.
— Моя паства… — проговорил Жерар, помолчал немного, а потом продолжил: — Мне кажется, я теряю этих людей. Война забирает слишком многих. Сомнения селятся в душах тех, кто остался. И как будто этого мало… в культе зреет семя ереси!
— Ереси?
— Да! Я считал его добрым братом… но он всё глубже погружается во тьму! И я не знаю, что с этим делать!
— Если ты имеешь в виду Котара Ва’кенна…
— Да! — воскликнул Жерар. — Вы знаете!
— …то все псайкеры отмечены скверной и добровольно принимают на себе грех, — как ни в чём не бывало продолжал капеллан. — Они знают, что их ждёт, и примут смерть от меча, когда придёт время.
— Он сдался, — Жерар ударил кулаком по каменной плите, — сдался, сдался! Он уже не служит Господину, и никто не служит из этого проклятого шабаша! Они смеются над нами! Попирают веру…
— Остановись. — Тон капеллана ничуть не изменился. — Я увидел твой грех и дал совет. Надеюсь, тебе хватит благоразумия воспользо…
— Но…
— Что?! Смеешь перебивать? — чуть громче обычного произнёс капеллан. — Епитимья! Семь дней тебе ходить по кораблю, нести слово Его, стоять на коленях и просить милостыню! Семь дней ты можешь рассчитывать только на себя, не опираясь ни на руку, ни на костыль!
Жерар побагровел, оставил царапины на камне, но выдавил, не поднимая головы:
— Да, господин.
— Что же до "проклятого шабаша". Имена отступников известны мне, — проговорил капеллан, успокоившись. — Знай же, Жерар, что в любой партии регицида фигуры врага послужат и тебе, если умеешь играть. Ты — не воин, но лидер, а потому должен смотреть не на стену щитов противника, а туда, где стучит его сердце. Эта война вечна, и месяц или год в ней ничего не решат.
Жерар стиснул зубы, сжал ладони в кулаки, приподнялся, но всё-таки промолчал. Капеллан же добавил напоследок:
— Век смертных мал. Именно поэтому вам так хочется всё успеть. — В затемнённых и пустых глазницах маски капеллана на миг словно бы искры промелькнули. — Спешка ведёт к поражению. Поразмысли над этим в течение семи дней, а потом снова приходи ко мне. Моё время на "Амбиции" подходит к концу, но я подарю тебе ещё одну аудиенцию.
Пленных привели в отсек группами по десять человек. На головах мешки, на руках и ногах кандалы, люди ещё и между собой объединены цепями. Подумать о бегстве в подобных условиях мог только самый отчаянный и умелый фокусник.
Тычками ружей в спину пленных заставили опуститься на колени и ждать. Никто ничего не видел, но люди чувствовали, что грядёт нечто страшное. Нечто такое, от чего они бежали с Хелги-Воланты, сдавшись имперским войскам.