Георг выступал перед меньшинством, именно перед теми, кто не пожелал мириться с его властью. Остальные стирийцы довольствовались голозаписями, сделанными сервочерепами.
Связанных и закованных пленников поставили на колени и отрядили на охрану каждого такого отряда по несколько бойцов.
Георг же находился в это время на возвышении, — Авраам подсадил его и помог забраться на грузовой контейнер. Подобных в трюме сотни, но Георг выбрал в качестве трибуны тот, что был окрашен синим и красным с названием "Classis Libera" на боку.
— С годами выступления даются мне всё лучше и лучше, — начал Георг, — но… чёрт побери, даже не знаю, что вам ещё сказать. Как до вас достучаться?
Некоторые революционеры как смотрели на решётчатый пол перед собой, так и продолжали смотреть. Наёмники Хокберга с такими не церемонились. Ругань, вырванные волосы, несколько пинков — не самый лучший рецепт, чтобы привлечь внимание, но достаточно действенный.
Не дождавшись ответа, Георг продолжил:
— Ваши вожди называют меня "работорговцем". Они внушили, что я собираюсь продать вас, использовать в своих целях.
Он выдержал паузу, а потом проговорил:
— И я на самом деле хочу использовать вас, но речь не о работорговле. Обычный найм. Повторюсь: вы вольны сойти с корабля в следующем порту, никто вас держать не будет. Но мне не помешали бы люди, готовые к борьбе, и я щедро оплачу их услуги.
Георг оглядел ближайших пленников: рассечения, синяки, разбитые носы и порванные губы. Но в налитых кровью глазах плескалась ненависть.
— Я даю ещё один шанс, — сказал Георг. — Но не всем. Моя милость не распространяется на предводителей бунта, на сознавшихся в убийствах и на идейных бойцов. Все они покинут борт "Стервятника" до того, как мы достигнем Дитрита. Более гибкие и готовые к переговорам люди уже к концу этого года заработают хорошие деньги. Я гарантирую это!
Последняя часть послания должна была вызвать отчаяние у Франчески Бьянки, вот только она уже и не слышала ничего. Не реагировала ни на тычки, ни на удары. Её взгляд остекленел, плечи подёргивались, штаны ещё не высохли после того, как она описалась.
И дело не в том, что Франческа была слабой или трусливой. Просто Ангелов Смерти не зря так называют.
Серу тошнило: у горла стоял липкий ком, в висках пульсировала кровь, а зрение нет-нет, но меркло. Она чертовски устала. Из зеркала на неё глядела бледная копия: волосы растрепаны, под глазами тёмные мешки, губы искусаны. Сера не чувствовала ног и крепко держалась за раковину, — кто знает, вдруг шаг в сторону и падение?
Почти полдня Сера беспощадно кромсала людей, и эти операции ни на мгновение не напоминали ей о буднях протезиста на Стирии. Тогда ни один пациент не корчился от боли и не кричал. Сера привыкла усыплять их с помощью медицинских препаратов или команд, отданных мозговым имплантатам, но в тот несчастливый день в один миг ей даже нечем стало дезинфицировать инструменты. Тележки с ранеными бежали в госпиталь сплошным потоком.
— Сера…
Вилхелм отвлёк от мыслей и привёл в чувство. Он протянул Сере курительную трубку.
— Затянись. Полегчает.
Руки дрожали, но всё-таки Сера неуверенно взяла загубник и вдохнула совсем немного режущего дыма, из-за которого сразу закашлялась. Однако колокольный звон в голове затих, а зрение прояснилось.
— Спа… кх-кх… спасибо, — прохрипела она.
— Вот так оно всё и бывает, — сказал Вилхелм. — Пойдём, провожу в каюту. На сегодня впечатлений достаточно.
Вилхелм с Серой вышли из туалетной комнаты, и снова оказались в переполненном госпитале, среди рядов занятых коек. Рядом с некоторыми стояли устройства поддержания жизнедеятельности, но, в основном, за большую часть раненых уже можно было не волноваться. Раненых привели в относительный порядок и теперь то же проделывали с помещением: убирали грязные бинты, отмывали пятна крови. Вилхелм и Сера поспешили покинуть госпиталь, чтобы не мешать.
Некоторое время они шли молча. Сера запустила руки в карманы заляпанной кровью робы и глядела под ноги, а Вилхелм курил. Вообще-то вне специально отведённых мест курение запрещено, но Вилхелма не останавливали. У охраны "Стервятника" было много забот и без этого.
— Ты — молодец, — сказал Вилхелм. — Показала себя с лучшей стороны. И жрецы, и медики оценили.