Возможно, наши умения оставались весьма скудны. Повседневная рутина ускользала от нас. Нам были чужды великие тайны природы. Но мы по меньшей мере умели обожать.
Тем не менее я всё четче и четче осознавала, что время не терпит. Завершалось чудо счастливого детства — этого своего рода созвучия, открывшегося между тобою и полностью сочувственной вселенной — вселенной, служащей эхом и как бы лицом наполняющих душу мифов. Когда достиг подобных высот в совершенстве своей сущности, говорила я себе, нужно остановиться. Ребенок не должен знать ничего другого, кроме вершины своего детства.
Вне рамок любовного церемониала поводы для удовольствия выдавались редко. Впрочем, подобного рода скудность была преднамеренной и являлась результатом длинной череды отречений. Подчинив тишину, неподвижность и умеренность, я создала себе настолько легкое пространство, что подчас теряла в нем ощущение собственного тела. Но сама редкость предоставляемых себе удовольствий сообщала им донельзя странную напряженность — которую, в общем и целом, достаточно трудно передать.
Например, одно из самых потрясающих ощущений, какие мне только доводилось когда-либо испытать, посетило меня в результате незамысловатого жеста: возложив руки крест-накрест на живот, я со всей возможной медлительностью дала им соскользнуть от пупка и до складки паха движением расправляемых крыльев.
И тут, по тому, как напрягаются ладони и пальцы, я почувствовала конкретную реальность и внутреннюю полноту бесконечности. Кроме своего, я никогда не касалась женского чрева. Ничего о других женщинах не ведаю. Знаю только, что мое чрево — очаг всех ритмов и пластики моего тела, и не только тела! — всего, что разворачивается и раскручивается, что изгибается и извивается, что вкладывает свой порыв в мое созерцание, а вечное движение схватывания и подхватывания — в мое желание. А еще знаю, что оно несет в себе мощь приятия, которая способна поглотить, стоит ей поддаться, всех детей, внуков, правнуков и всё, что сумело создать детство, всё, что оно сумело пригрезить; знаю, что оно являет собой бездонный колодец, и череды ночей с начала и до конца мира не хватит, чтобы промерить его глубину. Мне никогда не выразить этого с должной убедительностью: за хрупкой границей плоти во мне открывается пустота, не знающая никаких пределов.
И вот я разглядываю ту вещицу, о которой не раз говорила, ту невыразимо теплую в своей сладостности сласть, что некогда в самом деле, в этом мне можно поверить, была мальчиком с серыми глазами, маленьким самцом, истошно кричащим мама! мама! пока я вторгалась замшелым ртом в его потаенные фибры. Он здесь — наконец-то он сам! — освобожденный, отпущенный, очищенный от второстепенных обстоятельств и историй, в качестве чисто подручной вещи, чисто пригубленной вещи, чистой... Но прежде чем к этому подойти, прежде чем увековечить жертвоприношение, истоки которого теряются в ночи моей памяти, хочу еще сказать о способе и вкусе нескольких поступков, ускоривших нашу судьбу.
Мне не хотелось бы превозносить свою прозорливость. И тем паче наводить на мысль, что она вытекает из предельного упрощения жизни, из неизбывной скудности моих занятий. Ну и наконец, прежде всего не надо думать, что в ней нет изъянов и недочетов.
Моя прозорливость проявляется задним числом. В пережитое мгновение, когда мое рыльце само по себе вершило свое призвание, я совершенно не понимала, чего хочу, и с трудом — то есть всегда с некоторым запозданием — улавливала, что со мной происходит. Одна часть, освещенная и сознательная, всегда гналась во мне за другой. Цели, которые я, того не зная, преследовала, прояснялись в моих глазах, лишь будучи пройдены. Тем самым уже на уровне исходных решений я сталкивалась с трудностями, знакомыми по той поре, когда мне приходилось говорить с другими: слова, доходившие до моих ушей, оказывались звуками и еще долго оставались таковыми, прежде чем обрести смысл. Когда говорил другой, почва всегда уходила у меня из-под ног. Требовалась небольшая отсрочка, чтобы на фонетический хаос, в который меня погружала любая беседа, пролилось немного света. Когда же свет брезжил, другой уже исчезал, и я оставалась одна. Именно так я мало-помалу пришла к уединению и с тех пор с жуткой преданностью его придерживаюсь, с головой погружаясь во все свои начинания.