было бы время раскрыть свою подноготную в самом необычном свете, и может статься, что тогда, в грандиозной приостановке действия, удалось бы получить доступ к миру совершенно неслыханного опыта. Но опять же его следовало бы не ждать, а только вбирать, не противясь, а целиком и полностью примиряясь. Впрочем, именно на эту мысль наводит связь, столь же тесная, как между двумя словами в пределах одного предложения, связь комнаты и пейзажа, пустого пространства и пространства, реализованного пейзажем, пусть даже, в очередной раз, самым банальным или, в данном случае, самым суровым, самым пустынным. Ибо пейзаж, который протянулся через пустую комнату, пейзаж, который всё же трудно назвать бесконечным, поскольку в качестве горизонта он ограничен линией, навязанной бессилием зрения или безразличием вкуса, — пейзаж этот, стало быть, поразительно бесплоден. Просто земля, выжженная засухой, серая каменистая почва, запятнанная кое-где более светлыми или более темными участками, которые позволяют предположить, что составляющие поверхностный слой почвы минералы затронуты обезвоживанием не одинаково. Поверхность, придется довольствоваться этим термином, ибо вряд ли можно предположить, что́ находится здесь на глубине. Вообще говоря, следует воздерживаться от предположений, которые приходят в голову по поводу глубины вещей или скрытого смысла событий, — по упомянутой выше причине, а именно, что настоящее должно завязываться только на самое себя. Следовательно, не надо предаваться размышлениям о том, что не проявляется в пейзаже объективно. При всей его скупости, аспекты пейзажа достаточно разнообразны, чтобы задержать на себе внимание. Среди них, например, сравнительно сложная игра красок. Речь, само собой, идет только о сером, белом и черном. Но эти цвета даны скорее как границы. Если приглядеться поближе, задействована вся гамма серых, белых и черных тонов. Таким образом, не обходится без самой настоящей вариации оттенков, и в результате то, что, казалось бы, застыло раз и навсегда в одном из этих трех окрасов, не перестает изумлять своей изменчивостью. Можно, пожалуй, даже сказать, что белое, например, переходит в черное или серое, не переставая быть белым, как не перестают быть серым или черным остальные цвета или, по крайней мере, не перестают придерживаться границ, обозначенных словами серое или черное. И так обстоит дело с каждым из трех терминов: белое, серое и черное постоянно взывают друг к другу и друг другу вторят, что сообщает почве своего рода напряжение, а каждой интерференции цветов — предельную концентрацию энергии. И посему то тут, то там попадаются зоны, чей почти невыносимый блеск ранит глаз. Можно было бы даже подумать, что имеют место явления диффузии и ретракции света, ибо, само собой, трудно представить, чтобы некое световое излучение исходило из-под почвы. Нужно признать, что обе интерпретации в равной степени затруднительны, ведь в первом случае не заметно никакого источника света: то, что можно было бы по аналогии назвать небом, характеризуется здесь как раз его полным отсутствием; здесь подошло бы представление о некоем негативном пространстве; так или иначе, солнца тут нет и в помине. Во втором случае столкнувшийся с этой проблемой рассудок смущает тот факт, что нет никаких доводов к тому, что почва представляет собой нечто иное, нежели поверхность как таковую. Постулировать внутреннее измерение, глубину, складывающуюся, к примеру, из наложения слоев, тем более утверждать существование какого-то энергетического ядра, испускающего фильтруемый многосоставной толщей почвы ослепительный свет, который прорезается в некоторых точках скрещения белого, черного и серого, — всё это совершенно безосновательные гипотезы. Лучше уж отказаться от любой попытки интерпретации и довольствоваться видением реальности такой, какою она дана (кому? — это другой вопрос). В данном случае речь идет просто-напросто о том, чтобы признать в качестве доподлинного факта существование этой обездоленной, неистовой земли, на которой такие не слишком приятные цвета, как серый, черный и белый, наращивают тут и там свою интенсивность, до тех пор пока та не станет слишком безжалостна для созерцающего их взгляда. Можно спросить: какого взгляда? Вопрос преждевременен, но пусть до поры остается открытым. Быть может, он получит ответ, и тогда истина выйдет из тени. Кажется, тут нечего скрывать, поскольку комната пуста и, как уже говорилось, ничем не ограничена, кроме высоких окон, которые впускают сюда всё, а пейзаж, по крайней мере на нынешнем уровне представления о нем, кажется, не слишком благоприятствует проступку сокрытия. Но важно завершить описание этого пейзажа — и тем самым вернуться к пресловутым соотношениям цветов, которые сначала были означены как