Надо же, думает Мать, как любопытно. Не собирается же он глотать эту муху. Это было бы нелепо. И действительно, отложив вдоволь яиц, муха взлетает. Исчезает в свою очередь и вроде бы успокоенная Мать. Мальчик снова один. Он, без сомнения, утомлен долгим усилием, которое потребовалось, чтобы постоянно держать язык высунутым. Как бы там ни было, он закрывает глаза и очень медленно, осторожно, чтобы не потревожить длинную ленту крохотных яиц, втягивает язык, затем закрывает рот и так и остается стоять. Теперь это миленький мальчуган с нежными округлыми формами, с молочно-белой кожей, светлыми волосами. Поистине, ребенок, которого хотелось бы любить, маленький Принц, херувимчик. Особенно чудесно ощущать, как его красота гармонирует с вещами и даже пейзажем. Из окна, сквозь струение кружевных занавесок, виден просторный сад с изобилием цветов, где перепархивают пичуги, где деревья задерживают солнечный свет лишь для того, чтобы он успел растечься с ветки на ветку, с листа на лист. А в комнате ребенка всё светло и радостно. Закрадывается вопрос, что за необыкновенный день вот-вот распустится на стебле времени. Бродят мысли о чистоте. Крутятся слова, гласящие о прекрасном детстве, его тайне и обаянии. Чудятся дивные силуэты. И в продолжение этого времени, всего этого времени, Мальчик так и стоит, всё такой же одинокий, замерев перед высоким окном в неспешной череде часов, когда, кажется, ничего не происходит. Под вечер, однако, вновь появляется мама. Она вновь тут как тут, одновременно и явная, и неуловимая, столь же заботливая, сколь и красивая. Кружит около ребенка, совершенно бесшумно, как будто прежде всего не хочет нарушать интимное равновесие всего вокруг. Но кажется, что более всего ее влечет наглухо закрытый рот Мальчика. Ее взгляд медлит, не в силах оторваться, на смакующей складке лица. Ей хотелось бы поднести к ней руку, ее пощупать, открыть, как поступают со странным и желанным плодом. Не вполне ясно, какая ее всё же сдерживает стыдливость, но жеста нет как нет. Руки снова ищут поддержки на груди, будто присутствуют в этом мире лишь для того, чтобы испытать сладкое напряжение грудей в ложбине между ними, — и будто любой другой жест представляется слишком трудным или попросту слишком тщетным. Любопытство тем не менее остается. Действительно, хотелось бы знать, что́ творится по ту сторону губ, что́ поделывает язык, вернувшись в свои затоны тенистых вод с деликатным припасом крохотных яиц. Мать медлит, склонившись над лицом ребенка, силясь разгадать, что́ стоит за странными вздутиями, как бы новыми утолщениями, набухающими внутри по обводам рта.