Как интересно, говорит она себе, жаль, что ничего не видно. Вот бы он во сне улыбнулся, как делал совсем маленьким, я бы успела тогда заглянуть внутрь. Хочется знать, что он сделал с этой кладкой. Не просто ли проглотил — тогда желудочные соки повредили яйца, растворили их, превратив в жидкое, утратившее всякий смысл пюре. Или же, напротив, удержал за щекой, в укромном уголке, и, пока я смотрю, но ничего не вижу, внутри полным ходом идет высиживание. Просто потрясающе. Сколько там набралось этих крохотных желтых яичек? Тысячи? Миллионы? Миллиарды? А почему нет, она была так тяжела, эта муха, так брюхата. Не иначе, выкормыш уборной, или прилетела с бойни, или с помойки, или из больницы. Я никогда таких не видела. О! вот бы посмотреть, вот бы посмотреть!.. Но она не пытается силой выведать столь мистически скрытый секрет. Пальцы матери не проникнут, хотя могли бы, между его губ. Слишком большим может оказаться ущерб, если потревожить, рискуя выкидышем, чудо природы, вершимое, чего доброго, прямо сейчас в загадочном сне Мальчика. Ибо в конце концов спящий стоя, да еще так глубоко, ребенок — явление не частое, можно даже сказать — ненормальное. Внезапно она отдает себе в этом отчет. Надо отнести его в постель. И руки матери отступаются от груди, чтобы с бесконечной нежность и изяществом подобрать ребенка. Это красивый младенец, спокойный и упитанный, словно только что оторвавшийся от груди. Складку его губ смачивает крохотная капля молока. Мама подтирает ее кончиком пальца и прилежно слизывает. На свете нет и не может быть ничего лучше, чем то, что я даю ребенку, думает она. До свидания, миленький. Тут она замечает, что малютка плохо завернут в пеленки. Малыш не может спать вот так. Нужно навести порядок, все эти пеленки совершенно ни к чему... Она снимает с малыша распашонку и бросает ее на пол, под кровать. Следом пеленки и подгузники. Теперь младенец совершенно гол, он не проснулся. Так ему очень даже хорошо. Вот таким я его создала, и лучше он быть не может. Во сне одежда ему вовсе не нужна. И нечего тут скрывать. Она склоняется над ребенком. Она столь легка, что, кажется, колышется в испускаемом младенцем дыхании. Нежно целует его в лоб, затем в сомкнутые веки, потом в еще более, если такое возможно, сомкнутый рот. После чего удаляется. И в тот самый миг, когда она уже готова исчезнуть, ибо делать ей здесь больше нечего, она вновь тут как тут, со сложенными на груди руками. Смотрит на Мальчика, который мирно спит, лежа на спине, как спят грудные дети, поджав к животу пухлые коленки. Такое впечатление, будто она во что-то вслушивается, пытается различить звуки, поднеся ухо ко рту малыша. Но, судя по всему, ничего не слышит. Тут ли еще это? Или он всё проглотил? Как бы узнать? Она удаляется, по-прежнему в растерянности, руки сложены на грудях колыбелькой. На сей раз и в самом деле кажется, что она вот-вот исчез-нет, что она уже отыграла свою роль и наконец оставит ребенка один на один с его сном. Но нет, нет-нет, до этого еще не доходит. Она оглядывается и возвращается к малышу. Я его еще недоцеловала, — говорит она. И погружается головой меж сладких крошечных ляжек, которые расступаются в стороны, ищет губами еще более сладостную плоть. Это длится какое-то мгновение. Когда Мать уходит, Мальчик остается один, растянувшись плашмя на кровати, голова чуть приподнята подушкой, руки вытянуты вдоль тела. Отнюдь не младенец, а вполне себе большой мальчик. Впрочем, как отчетливо видно, еще не возмужавший. Но любопытство возбуждает, конечно, отнюдь не это. Привлекает в первую очередь лицо, и в частности рот, спящего. Там действительно имеют место совершенно необычные явления. Невозможно не почувствовать, как что-то шевелится за губами, как в набухании ничтожнейших форм множится и разрастается первичная жизнь. Тут же перед глазами встают поползновения и извивы личинок, неспешное продвижение копошащихся масс по бессчетным кавернам рта и гортани, подъем к носовым полостям, отток вглубь горла к дыхательным путям, к пищеводу. Нужно представить себе сладостную плоть ребенка — его упитанную, пухлую плоть, нежную розовость внутренних тканей как своеобразный, бесконечный, если угодно, плод, уже полый, уже омываемый сочностью своих влаг, без остатка преданный судьбам гигантской кладки. Тогда, возможно, удастся понять, почему в природном кишении, заполонившем впредь рот ребенка, столько ликования. И еще, рот предстает здесь, как водится, не более чем вступлением. Но задуматься следует о другом: какой шальной шанс, какие громадные пищевые запасы представляет в своей совокупности органика ребенка в масштабах мушиной личинки. Есть отчего ошалеть. Есть по какому поводу служить заутреню, когда целый миллион или миллиард крохотных яиц начинает шевелиться, когда они чудесным образом выходят из первозданной инертности, сжимаясь и расслабляясь, одновременно хрупкие и могущественные, богатые самыми разными жизненными возможностями. Здесь, конечно же, неуместно отсылать к никчемному прозябанию червячка, запрятавшегося в вишенку или свернувшегося в податливости какой другой пищи. Нужно пройти через всю гамму эмоций, которая разворачивается в миллиардах соприкосновений, умножаемых на миллиарды движений; нужно быть в курсе всех химических взаимодействий, которые приобщают паразита к его добыче, всего, что связывает берущий организм с организмом дающим; нужно знать изыски попустительства и пособничества, утонченность и нежность обменов. Миллиарды крошечных червячков в слепом и упрямом чревоугодии завладевают миллиардами миллиардов деликатесных частичек, элементов плоти, элементов сверхчувствительных и чрезвычайно чувственных органов, разделение коих