Клод Луи-Комбе
К метафизике сосания
Это длилось долго, проходило своего рода лейтмотивом — сдержанное стремление распознать ежели не исток, то, по крайней мере, модальности зла в единичном существовании и неизбывную причину срыва в человеческом бытии. Письменное предприятие, начатое еще в самом сердце отрочества, не имело других мотивов, кроме как прощупать, как развивается духовное горе — потускнение, удушение, истощение детства и души ребенка. По завершении первых юношеских поэтических гамм, подведя первые автобиографические итоги («Адские топи», 1970), «психическая» душа обрела достаточную опору, чтобы пуститься во все тяжкие, устремившись, в отрыве от любой эстетической модели повествования, к плодородным залежам фантазмов, снов и мифов — тех, чей темный свет позволяет понять смысл событий жизни, в коих прочитывается судьба. И, например, оказалось необходимым встретиться лицом к лицу в самом сердце, как с одной из аватар Минотавра, с тем образом впитывающей, истощающей, сводящей на нет Матери, который раскрывается от начала идо конца в таких моих текстах, как «Цеце» и «Воспоминания Рта». Было не столь уж важно выявить диктуемую личной историей связь между этой высокой фигурой символического воображения и породительницей, матерью в пространстве и времени. Поиск поворачивался спиной к автобиографии, к детским воспоминаниям, к инсценировке оставшихся в памяти историй из прошлого. Вне исторического времени, безотносительно к пейзажам, в которых сохранилось что-то от юности, а наподобие, в музыкальном смысле слова, сюиты, текст в процессе написания не имел другой функции, кроме как восстановить в ее смертоносном всемогуществе абсолютную Мать, предшественницу начала и архетип законченной женственности. Чтобы осилить такой путь к истине, не обязательно прибегать к какой-то интриге или развивать характеры. Столь же абстрактная, столь же аскетичная в своих основных чертах, как какая-нибудь доисторическая Венера, Мать, встававшая из самых темных глубин бессознательного, не имела ничего за душой, кроме своего голода, своей воли вернуть плод собственной утробы — пассивного, глуповатого, на всё согласного сына. Действо, которое разворачивалось по мере того, как рассказчик фиксировал его письменный след, было в равной степени неподвижным и неумолимым. Оно упрямо включало в себя безмерную способность к созерцанию и неустанное рвение — сохраненные в глубинах сердца религиозные обыкновения, с особым пристрастием практикуемые на протяжении детства и отрочества. Выбор сосания как возможности матери повторно присвоить, водворить на место и усвоить ребенка отсылал к бескомпромиссному желанию никогда не быть вне, отдаленной, отдельной. Укус другого, пожирателя, мог бы навести на мысль об объективном отношении палача и жертвы. Но здесь подобному отношению не было места. Разыгрывалось не что иное, как отток — при посредничестве рта и раскрепощенности чрева — чистой и однородной единосущности. Смиряясь с материнским всестрастием, ребенок следовал своей собственной страсти, он не отделялся, не отличался, а только возвращался, снова составлял единое тело с собственным истоком, сочетался в конце своего изгнания в мир с плодовитым вместилищем материнского лона, из коего никогда и не порывался ускользнуть.