Между тем эта сторона моего существования мало-помалу для меня прояснилась. До поры до времени я отправляла ритуалы, не подозревая, что это ритуалы. Они полностью стали таковыми лишь тогда, когда я мобилизовала все ресурсы моего духа, чтобы укрепить и возбудить желание и превратить его в сам принцип своей святости. (Не премину повторить в совершеннейшей тишине, которая приобщает мою душу к пустоте ребенка: речь и в самом деле идет о моей святости. Если под этим понимать усилие всей жизни отождествиться с божественной силой, я имею право — и не испытываю по этому поводу ни тщеславия, ни ложного стыда — величать себя святой Матерью, взывать к себе, восхвалять себя как святую Мать. Тем хуже, если божеству, которому я себя посвятила, нет входа в обескровленный пантеон современной женщины. Тем хуже, если лицо богини, которое скрывается под маской моего лица, вызывает ужас своей улыбкой клыкастой вульвы, своим взглядом скопища осьминогов. Тем хуже, если я ущербляю красоту мира. Тем хуже, если в моей любви присутствует привкус смерти. Я есмь святая Мать. Никогда недостанет литаний, никогда недостанет отверстых в темнотах детства ртов, недостанет песнопений, недостанет маленьких мучеников, чтобы меня восславить, чтобы меня возблагодарить и мне поклониться — мне, святой Матери, Пресвятой Матери, Все-Матери.)
Предуготовляется отнюдь не заурядный ритуал. В сердце моей плоти, в сердце ночи готово свершиться, в сердце моего сердца готово развернуться беспримерное празднество. Самые что ни на есть ночные церемонии, самые что ни на есть сокровенные инициации окажутся прозрачными, как кристалл, шутками в сравнении с тем, что нас, пустую плотскую вещицу и меня, ожидает. Поцелуи, посасывание, ласки, старание моего рта свести ребенка к полному бессилию материи без формы, без цвета, без запаха, без вкуса — всё это было лишь прелюдией и прелиминариями, трудоемким подступом к тому безымянному действу, проект которого медленно вызревал в арканах моего желания. Но единственно ради того, чтобы мгновение растянулось, чтобы продолжилось ожидание, а сама истина приношения жертвы (и как бы мощь таинства) глубже погрузилась в мое сознание, я переберу в памяти долгую череду этапов, пройдя через которые узнала, что желание, выдавая себя за культурный метод, способно достичь высочайших степеней совершенства.
Это было время, когда я поняла неподвижность. На тот момент я уже понимала значение безмолвия. Слова во мне, между мной и ребенком, стали настолько редки, что наше общение почти полностью происходило через дыхание. Я еще к этому вернусь. Но для начала хочу поговорить о неподвижности, поскольку она стала одним из моих фундаментальных завоеваний.
Сначала речь шла только о частичных подступах, попытках, продвижении на ощупь; их неумелость проявлялась с самых первых гамм. Я останавливалась по ходу дела. Застревала в произвольной точке перетекающих друг в друга эпизодов, в незавершенной позе: я прерывала движение прямо в его порыве и мало-помалу подошла к тому, чтобы приостановить его в то время и в том месте, где оно, по всей видимости, теряло всякое значение. Поистине всепоглощающая деятельность, ибо даже настолько небогатая на перипетии, настолько лишенная соприкосновений с миром жизнь, как моя, изобиловала жестами и позами. Они множились и приумножались до такой степени, что, при взгляде с навязанного напряженным вниманием расстояния, мои дни и ночи оказывались наполнены беспорядочно ветвящимися телодвижениями. Какою бы ограниченной ни была в своем геометрическом раскрое моя вселенная, она оставалась наполнена — переполнена — жестами и движениями. Я поняла, что это попросту напрасная трата энергии. Я сказала себе, что, наверно, могу применить всю ту силу, которую растрачиваю впустую, по-иному — как именно, я еще не знала, — могу, наверное, накопить ее на потом, оставить про запас... И следовательно, мне стоит экономить стихийную энергичность своего тела, тела молодой женщины, молодой матери.
Задача была необъятной, и, ограниченная тогда наивными догадками своего вкуса, я потратила уйму времени, предаваясь не слишком масштабным экзерцициям. Но, может статься, нет ничего действительно второстепенного, когда речь идет о том, чтобы довести себя до крайних пределов своей природы.