Итак, я мало-помалу отказалась от удовольствия бесполезных перемещений. Когда я сидела или лежала и меня без какой-либо внятной причины посещало желание пройтись, я объективно рассматривала абсурдность этого предприятия. На что уходило некоторое время, и к его концу желание исчезало. И я не двигалась. Просто была. Сидела или лежала. Освободившись от гнета некоторых побуждений, движимых суетностью, с тишайшей радостью испытывала растительную мощь своего тела. Я говорила себе, что было бы бесконечно хорошо так и оставаться, быть всего лишь своего рода разросшейся или расцветающей плотью, укорененной в неподвижном времени и цветущей в неизменном пространстве. Но, говорила я себе также, какое отношение может иметь эта приверженность к неповоротливости и медлительности растений к малышу, который, топая ножкой, зовет: мама! мама!
Вскоре я достигла большого прогресса в способности замирать без движения. Когда, например, я испытывала голод, моя рука непроизвольно тянулась к какой-нибудь пище: фрукту, кусочку сахара, корочке хлеба... Я была не очень-то охоча до всей этой снеди и быстро насыщалась. Я практически не заботилась о приготовлении пищи, и в ту пору, когда меня уже ничто не торопило, время, проведенное перед плитой, казалось мне бездарно потерянным. Тем не менее, когда моя рука, не стремясь немедленно овладеть, надолго зависала над этими искусительными предметами, раскрытая, алчная, но решительно остановленная в своем отказе, мне открывались совершенно новые качества съестных реалий. Я смаковала вещь на расстоянии, не касаясь ее, я проверяла ее плотность, структуру, вкус, всю ее привлекательность, я нескончаемо услаждала себя поиском и анализом ее тактильных, обонятельных и вкусовых свойств. Я сильно продвинулась вперед в том, что касается пищевых материй. Я вмешалась в их сокровенность — сокровенность персика или винограда, — как углубляешься в привычный пейзаж родного края: с острым ощущением сопричастности глубинной природе бытия и роскошью воспоминаний, к которым еще никогда ничто меня так близко не подводило. Еще ничего не собрав, я жила в бьющем через край изобилии. Проживала круговорот времен года, безвестную жизнь завязей и бесконечно терпеливый рост структур, проживала, прежде чем наложить на нее руку, донельзя медленную историю каждой вещи. Я забывала, что желала ее, и когда наконец без спешки, без страсти овладевала предметом и подносила его ко рту, с изумлением обнаруживала, что еще недавно вожделенный плод уже не отвечает моим ожиданиям — что я уже ничего от него не жду, что он утратил все выразимые качества и больше ничего не значит. Он как бы опустошался от того, что его характеризовало, от того, что его определяло и помещало в своеособых времени и месте снаружи. Вещь теряла свой вкус. Избавлялась от всего груза внутренне присущих ей качеств. Если у нее еще оставалась форма, то это была лишь невнятная оболочка, как бы позаимствованная одежка, анонимные обноски, столь близкая к небытию реальность, что ни одно имя не предлагало ее обозначить.
Выдавались и такие мгновения, когда я чувствовала, что почти касаюсь фундаментальной пустоты бытия, и тогда для меня наступала настолько неожиданная, настолько тихая радость, что я могла долго вопрошать себя, возможно ли подобную радость превзойти... Сам мой рот, эта изумительно нежная полость, открытая посреди моего существования словно для того, чтобы напомнить, что призвание женщины состоит в приятии, поглощении, усвоении, сей затон сумеречной воды, в котором без конца и счета грезят плотские проблески сладости и насилия, — это отверстое в сердце моего лица удовольствие, благодаря которому я жила на свете, благодаря которому была тем, чем была, мой рот, да, именно он, мой рот, с напором выдвинутых вперед губ, с этими складками впереди самого себя, вошедшими в живое, вошедшими в жгучее, мои пышные губы женщины-матери, обремененные судьбой всего того, что растворяется, мои губы, мой рот, мои губы, мои губы, мои губы, если я всё еще жила, то своими губами, это они жили, сами по себе и для самих себя, сочетая свою радость от самих себя с собою же, ибо больше не было ничего, через мгновение, кроме губ-радости, губ ни для чего, радости ради радости — мой, стало быть, рот прилеплялся к пустоте прямо в полноте своих любовных занятий.
И всё это вокруг персика или виноградины! А что было бы, зависни любовное желание в ожидании над ребенком!