Остаток дня прошел обыкновенно, с той только разницей, что Цецилия, несмотря на все свои усилия, не могла скрыть беспокойного состояния своего духа.
Баронесса была очень утомлена, и, как только Дювали уехали, она ушла в свою комнату; Цецилия пошла вместе с ней и заметила, что мать время от времени взглядывала на нее с беспокойством. Что значили эти необычные взгляды? Цецилии очень хотелось спросить о причине, их породившей, два или три раза этот вопрос готов был сорваться у нее с языка, но у нее недоставало на то решимости.
И баронесса, со своей стороны, также хранила молчание, только расставаясь с ней, она крепче сжала дочь в своих объятиях, нежели делала то обыкновенно, и, целуя ее на прощание, она подавила глубокий вздох.
Грустно и медленно вышла Цецилия из комнаты своей матери, чтобы идти к себе, но в коридоре она встретила Аспазию, которая от имени своей госпожи просила ее зайти к ней.
Маркиза лежала в постели и читала; бывало, имела она кокетливую привычку, собственную принадлежность восемнадцатого столетия, принимать в постели, и теперь она сохранила эту привычку, хотя ей было шестьдесят лет и хотя она уже никого не принимала. Впрочем, все эти аристократические воспоминания былого времени казались природными в маркизе и вовсе не делали ее смешной.
Увидев Цецилию, она сунула свою книгу под одеяло и сделала девушке знак сесть возле себя. Та повиновалась.
— Вы велели мне прийти, бабушка? — сказала Цецилия, целуя ее ручку, у которой, благодаря тем ежедневным стараниям, какие употребляла маркиза, старость не отняла еще всей красоты ее. — Я было испугалась, не случилось ли чего с вами, но ваш здоровый вид успокаивает меня.
— Он-то и обманывает тебя, милое дитя мое, у меня ужасные спазмы. Я не могу видеть этих Дювалей, только взгляну на них — и у меня тотчас делается мигрень, а когда я их слушаю, то и еще хуже.
— Однако же господин Дюваль прекрасный человек, милая бабушка, вы сами это говорили.
— Да, это правда, он долго был в услужении у госпожи де Лорд, и герцогиня всегда хвалила его честность.
— Госпожа Дюваль женщина премилая, у нее прекрасные манеры.
— О! Да, эти англичанки! С их бледными лицами, тонкими талиями и длинными волосами их почти можно принять за людей высшего круга, но, несмотря на это, ты знаешь, милое мое дитя, госпожа Дюваль, точно так же как и муж ее, была в услужении у герцогини.
— Как наставница, бабушка, и есть разница быть учительницей и находиться в услужении.
— Правда, признаюсь, это не совсем одно и то же, хотя одно очень походит на другое. Но если речь зашла о господах Дюваль, что скажешь ты об их сыне?
— Об Эдуарде? — робко спросила молодая девушка.
— Да, об Эдуарде.
— Бабушка, — возразила Цецилия в смущении, — я скажу, что Эдуард добрый и достойный молодой человек, трудолюбивый, честный, получивший образование…
— Приличное его положению, странно было бы, если бы его родители вздумали воспитать его выше их состояния и дать ему образование, какое, например, получил кавалер де Сеннон.
Цецилия вздрогнула, опустила глаза, и яркая краска пробежала по лицу ее. Ни один из этих признаков не ускользнул от маркизы.
— Ну что же ты мне не отвечаешь? — сказала она.
— Что же могу я вам ответить на это, бабушка? — спросила Цецилия.
— Но ты могла бы, кажется, сказать мне свое мнение об этом молодом человеке.
— Прилично ли, бабушка, молодым девушкам высказывать свое мнение о молодых людях?
— Однако же ты сказала мне свое мнение об Эдуарде.
— О! Об Эдуарде это другое дело, — возразила молодая девушка.
— Да, я понимаю, — отвечала маркиза, — ты не любишь Эдуарда, и…
— Милая бабушка! — вскричала Цецилия, как бы умоляя маркизу замолчать.
— И любишь Генриха, — безжалостно продолжала маркиза.
— О! — проговорила Цецилия, пряча голову в подушки госпожи де ла Рош-Берто.
— Ну, это что! — сказала маркиза. — Это что! К чему стыдиться? Стыдно было бы тебе любить Эдуарда, если бы ты любила его, а не Генриха, молодого человека, отличного во всех отношениях; поистине очень красивого молодого человека, который как две капли воды похож на бедного барона д'Амбре, который дал убить себя при осаде Магона.
Маркиза вздохнула.
— Но, бабушка, вы забываете виды маменьки на Эдуарда! Вы забываете…
— Миленькая моя Цецилия, голова твоей матери всегда была немного слаба; несчастье свело ее с ума. Надобно уметь бороться с препятствиями, а не покоряться им. Твоя мать сказала, что ты выйдешь замуж за Эдуарда, а я, дитя мое, я тебе говорю, что ты будешь женой Генриха.