— Почему я? — спрашивал он, склонив голову над массивным столом Тота, оглядывая исчирканный папирус в попытке обрисовать подобие карты. Неточное обозначение тёмными чернилами, но едва ли Тота это заботило. Он кончиком пальца перелистывал книжные корешки, ища ту, что нужна ему в данный момент, но отвлекается на вопрос Анубиса.
— Снаружи бушуют чудовища, — растянуто произносит Тот, не поворачиваясь лицом к Анубису. — пустыня тебя послушается, да и в целом выбор у нас не большой. Ты едва ли не единственный уцелевший бог, кого пески не сожрут, как только ты ступишь на них в такое время…
Анубис не поднимает головы, только глазами ведёт вдоль нарисованных пирамид и стёртых клочков папируса. Кончиками пальцев он стучит по столу и теперь расправляется в плечах, чтобы посмотреть на Тота. Повисает долгая и тягучая тишина, где не находится слов. Анубис всегда доверял слову Тота, его мудрости и тому, сколько Бог уже видел. Знал. Тот был и есть его наставник в отсутствии Сэта. Он знал его совсем мальчишкой и был с Анубисом всегда, в самое трудное время, как сейчас. Поэтому, наверное, он пришёл именно к Тоту за советом, что делать в развернувшемся кошмаре наяву. Тот был олицетворением спокойствия и взвешенности в то время, как сам Анубис был слишком взвинчен и потерян. Учитель знал, как успокоить своего ученика, знал каким способом и словом.
— Нам нужна помощь, Та’ши. Тебе она нужна, — Тот кладёт свою сухую и тяжёлую ладонь на плечо Анубиса, хмуря смольные брови. За взглядом наставника слишком много переплетений и не сразу можно понять, что в глубине бессмертной души Тот очень беспокоится о своём та’ши. — не только мы на грани. Ищи Наос, дворец олимпийцев. Там есть та, кто может тебе помочь. Она и есть Т’оа.
Анубис ничего не говорит, только кивает в знак того, что услышал слова А’ши.
— Зайди к матери, попрощайся. — летит ему следом прежде, чем Анубис покидает его кабинет.
Ага как же. Очень слушается его пустыня, раз извести хочет. Анубис прикусывает губы. Идти в таких условиях было бы проще будь рядом его псы. Их отсутствие отзывалось ноющей пустотой, ведь они были не только его товарищами, но и семьёй. Напоминанием о доме. Об отце. Как бы ему не хотелось хоть немного передохнуть, нужно было идти вперёд. Граница песков уже медленно стиралась, истончалась и оставляла песчаный жар Египта позади, начиная уступать белому и гладкому мрамору. Он почти дошёл. Здесь на земле греков куда прохладнее, светлее и солнце тут совсем слепое из-за туманных туч. Посреди каменного пустыря высился небольшого размера дворец с колоннами.
Его встречает тишина, свидетельствующая о том, что и здесь смерть прошлась не так давно. Как и говорил Тот. Не только они на грани. Анубис снимает повязку с лица, ибо в ней уже совсем не было сил дышать. Воздух тут легче, свежее. Немного сырой, но дышать им можно. Анубис вслушивается в мёртвую тишину, шагая теперь свободно в сторону дворца. Наос — так назвал его Тот. Когда-то Олимп пал и теперь на смертной земле возник его младший брат Ги Тонтеон. Не такой величественный, но сумевший уместить в себе почти весь греческий пантеон. И здесь он должен найти себе помощь. Ту, что будет светом.
Анубис доходит до широких ступеней и поднимается по ним в длинную колоннаду коридора. Такое долгое отсутствие каких-либо звуков уже начинает настораживать Анубиса. Он достаёт хопеш, опуская лезвие вниз, тем самым немного прорезая плотный воздух. Предупреждает о своём присутствии. Однако, делая следующий шаг, он слышит шарканье о каменный пол и хопеш сверкает в белом свете, ударяясь о чужую сталь.
— Откуда ты? — звучит уверенный голос, что не убирает своего меча. Его широкие плечи и торс покрыты тёмной тканью, что у греков именуется хитоном. Волосы тёмные и непослушно вьются, покрывая уши и чуть закрывая лоб. На правой щеке его тянется белёсый шрам, оставленный, вероятней всего, чудовищем. Обычные ссадины от смертного зарастают на Богах быстро.
— Из Секхема, — отвечает Анубис не расплетая оружий с Богом. — Я пришёл за помощью…
Грек хмурится и Анубису кажется, что он почти рычит точно зверь. Его меч опускается, а занчит и хопеш перестаёт трепетать, так же склоняя голову, но продолжая предупреждающе поблёскивать.
— Дитя пустыни стало быть… — он ещё внимательнее приглядывается к непрошенному гостю. — Раз ты проделал такой путь, то он не должен быть напрасен. Идём.