Ветер, налетев со стороны гавани, взлохматил прическу Игрока, тот достал из кармана гребешок и расчесал волосы.
— Я уже довольно давно занимаюсь всем этим… — Игрок сделал неопределенный жест, словно хотел охватить рукой весь горизонт. — И меня удивляет, как мелочи, на которые никто не обращает внимания в реальной истории, вдруг срабатывают в наших операциях, подтверждая, что все мы делаем правильно. Вот и тут, судьба Зорге — мелочь, в общем-то, на фоне всего остального, но как индикатор работает великолепно. Для здешних исследователей — загадка. Кто вы, доктор Зорге? А для немногих посвященных — демонстрация того, как небольшая утечка информации становится основой для легенды. И не более того… И это тоже отметил в своих бумагах Торопов.
— Ваш прекрасный незаменимый Торопов, — сказал Орлов.
— Да, прекрасный. Нет, не незаменимый. Незаменимых людей нет… Кстати, а о разговоре со Сталиным вы так ничего и не сказали, поручик.
Самолет прошел над самыми крышами домов, люди, останавливаясь, махали пилоту руками и что-то весело кричали. Жители Гонолулу еще не боялись самолетов над своей головой. И не будут бояться еще двенадцать часов.
— А разговор со Сталиным, в общем, состоял из двух фраз. — Орлов посмотрел на свои часы и опустил руку. — Он сказал, что очень сожалеет, что мне пришлось принимать такое непростое решение.
— Вам? — Бровь на лице Игрока переехала вверх, изогнулась, как гусеница. — Впрочем, это не важно. Если Иосиф Виссарионович хочет так считать — пусть считает. Но эта была первая фраза. А вторая?
— Вторая… Он еще раз просмотрел бумаги Торопова, особенно внимательно ту страницу, где перечисляются требования к летчикам — опыт, профессия, семейное положение… Покачал головой и сказал, что надеется… очень надеется, что подобный человек не будет жить слишком долго.
— Так и сказал? — Игрок сделал вид, что удивился. — Надеюсь, вы ему этого не обещали? Вы ведь не любите врать, а жить Торопов будет долго. Значительно дольше, чем вам и Сталину хотелось бы…
— Я Сталину ничего не обещал, кроме того, что Япония не станет нападать на СССР в сорок первом году.
— Вы очень честный человек, Орлов! — сказал Игрок. — В любом случае я вас поздравляю, поручик. Кризис преодолен. Осталась ерунда. Убить пару-тройку тысяч человек и исковеркать несколько тысяч тонн железа и стали… Вас, кстати, не охватывает ужас перед глобальностью содеянного? Озноб по телу не пробегает? Может, зайдем куда-нибудь, выпьем? Вы, конечно, не получаете удовольствия ни от процесса, ни от результата, но ведь такой повод… Не захотите выпить за гибель людей — выпьем за спасение Москвы… и гибель других людей, в конечном итоге.
Орлов не ответил.
Он посмотрел на север, туда, где за горизонтом скрывается японский флот. Орлов чувствовал себя мерзко, казался себе испачканным в грязи, но скорее бы умер, чем признался в этом Игроку.
Знают ли летчики, что обратно не вернутся?
Конечно, знают.
Выполнят ли задание? Конечно, выполнят.
Торопов все точно рассчитал.
Надеюсь, сказал Сталин с брезгливым выражением лица, подобные люди не живут слишком долго. Мне тоже доводилось работать с мерзавцами, сказал Сталин, но все должно иметь пределы. И каждый должен понести наказание по делам его. Вы об этом не задумывались, Даниил Ефимович?
Но Орлов ничего не мог сделать. Он отвечал за людей, которые ему доверились. И не мог нарушать правила. Иначе Игрок найдет другого исполнителя.
Из русских относительной свободой передвижения на «Акаги» пользовались только Костенко, Сухарев и Торопов. Остальным разрешалось выходить из кают только в туалет, в столовую и, всего раз пять за две недели, на палубу.
Костенко и Сухарев своей свободой пользовались лишь для того, чтобы время от времени заходить к пилотам. Капитану и лейтенанту выделили двухместную каюту, остальные русские, что на «Акаги», что на других авианосцах, жили в отсеках по десять человек. Около семидесяти человек на каждом корабле.
Кого из японцев и куда выселили, чтобы освободить жилплощадь пассажирам, Костенко не интересовало. Его сейчас вообще мало что интересовало. Он знал дату завершения похода, знал, чем именно закончится этот поход, и ждал, когда придет срок.