Два раза за все время плавания он смог уговорить Торопова и японцев, чтобы ему разрешили побывать на других авианосцах и переговорить с летчиками. Хоть как-то их поддержать.
Летчики и штурманы держались спокойно. С обреченностью скотов, сказал со смехом Торопов. Водки им не дают, выхода им не оставили. Что делать? Ждать. Песни петь печальные — и то нельзя. Незачем японцам слушать русские жалостливые песни.
Экипажи авианосцев не стремились выяснить, кто живет в запретных каютах. Шла обычная корабельная жизнь. К ней привыкли даже советские летчики, поначалу здорово страдавшие от морской болезни.
Последний раз Костенко совершил свой объезд личного состава этой ночью. Поговорил с людьми, стараясь избегать казенщины и банальностей, но как тут придумаешь шесть разных искренних речей по одному и тому же поводу?
Держитесь, товарищи. Осталось совсем немного потерпеть, а потом — в бой. Наши начали наступление под Москвой, рассказывал Костенко. По радио, естественно, еще ничего не передавали, пятого декабря советские войска только нанесли первый удар, результатов особых пока не было, да если бы и были, то японцы все равно ничего русским бы не сообщили. Об ударе, о сибирских дивизиях, о том, что Красная Армия наступает и будет наступать до самого января сорок второго года, Костенко рассказал Торопов.
Значит, не зря, сказал кто-то из пилотов на «Хирю».
Не зря, ответил ему Костенко.
Наш выход, сказал штурман на «Дзуйкаку». Скоро наш выход.
Летчики еще, наверное, что-то хотели бы сказать, но рядом с Костенко стоял Торопов, и разговора по душам не получалось. Торопова старались не замечать, не отвечали на его приветствия, но настроение поговорить с Костенко в его присутствии не было.
— Утром в половине пятого — подъем, — говорил Костенко. — Позавтракать, одеться и на палубу. Ни с кем не заговаривать, особенно тем, кто идет во второй волне. Все помнят?
Помнили все.
— Взлетели, встали в круг, ждем остальных, — говорил Костенко. — Потом делимся на группы и уходим на цель. Все по расписанию. Там нас ждут не союзники. Там — немцы, которые рвутся к Москве. Это все должны понимать…
Все понимали. Во всяком случае, никто не возражал.
— Истребители помнят — кроме американцев следить и за японцами. Если кто-то из них попытается атаковать запрещенные объекты на земле — валить без жалости. Японцы об этом приказе знают, в обиде не будут. Идти придется над морем, около трехсот километров, держитесь за японцами. Все должны быть над целью. Туда нас доведут японцы.
И каждый раз Костенко непроизвольно делал паузу, ожидая, что вот сейчас кто-то из пилотов или штурманов спросит, а кто их поведет обратно, на авианосцы. И каждый раз никто паузой не воспользовался.
— А ты боялся, — засмеялся Торопов, когда они вернулись на «Акаги». — Ты, кстати, о чем с личным составом говорил, когда я выходил из каюты? Все ведь рассчитано и подготовлено.
— Рассчитано и подготовлено, — эхом повторил Костенко.
— Значит, иди к себе, — сказал Торопов, — я схожу к местному начальству на последнюю беседу. Потом возьму бутылку и заскочу к вам.
— Хорошо, — кивнул Костенко.
— Капитан, — Торопов тронул Костенко за плечо и усмехнулся, когда Костенко отшатнулся от него, как обычно. — А это правда, что ты был в плену у японцев?
— Да. Две недели. На Халхин-Голе. Мой самолет сбили, уцелел я один. А через две недели бои закончились и японцы сдали меня нашим.
— И тебя не наказали за это? — удивился Торопов.
— Нет. Медаль вручили, «За боевые заслуги», путевку в Пицунду, в дом отдыха. А что?
— Странно… И не наказали…
— Не поверите, товарищ Торопов, перед войной, кажется, в марте, даже приказ был издан о помощи семьям военнослужащих, попавших в плен.
— Чуден мир, — снова засмеялся Торопов. — Тогда — в Пицунду, сейчас… Ты же июльский приказ номер двести семьдесят помнишь?
— Помню. Его все наши помнят.
— И это правильно, — с нажимом произнес, разом посерьезнев, Торопов. — Все пусть помнят. Ладно, я пошел, освобожусь — заскочу.
Костенко вошел в каюту.
Сухарев сидел на койке и, казалось, дремал. Когда капитан вошел, Сухарев открыл глаза.
— Я форму погладил, — сказал Сухарев. — Ваша — вон там, на столике лежит.
— Спасибо. — Костенко сел на свою койку. — Торопов сказал, что зайдет. У него есть водка.
— Хорошо, — кивнул Сухарев. — Как личный состав?