— А что личный состав? Готовятся. Тоже, наверное, форму отутюжили. Писем домой писать нельзя. Сидят, ждут. Кто-то, может, спит…
— Я попробовал, — сказал Сухарев. — Не получается. Закрыл глаза — и снова то утро…
То утро, подумал Костенко. Они никогда не обсуждали того, что произошло в «то утро». Словно и не было его, словно напрочь исчезло оно из их памяти. Летчики при них тоже не вспоминали о случившемся в «то утро». Но помнили. Такого нельзя забыть. Костенко, например, помнил все, до мельчайших подробностей.
Помнил, например, что восходящее солнце отражалось в осколке стекла, каким-то странным образом попавшем на взлетную полосу. Огненная точка больно жалила Костенко в глаза, но капитан не отводил взгляда и не моргал. Ветра не было. Даже чайки, кажется, не кричали.
Личный состав Особого отряда был построен, как приказал товарищ Торопов. В японской форме советские летчики смотрелись странно, как-то неестественно. Что-то нереальное было в этом. Ненастоящее. У них и имен-то не было, только номера.
Разговаривая друг с другом, они, наверное, как-то называли друг друга: не Сто тридцатый и Восемнадцатый, а Иван, Петр, Николай, но сам Костенко, Сухарев и Торопов к ним обращались по номерам. Благо цифры были написаны белой краской на спинах комбинезонов и на левой стороне груди.
Триста пятнадцатый, ко мне, приказывал Костенко, и пилот подбегал, прикладывал руку к козырьку японской каскетки и рапортовал, что Триста пятнадцатый прибыл. И не важно было то, что совсем недавно этот Триста пятнадцатый был командиром эскадрильи, майором, орденоносцем. И неважно было то, что по бумагам он сейчас где-то воюет. Здесь и сейчас он только номер. На время особой операции. Ясное дело — только на время операции.
Вам было доверено особое задание, товарищи, объявил Торопов на первом построении. Родина и партия, выкрикнул Торопов, Родина и партия ждут от вас мужества и настойчивости. Товарищ Сталин…
Напрасно он все время говорит «вам», подумал тогда Костенко. Лучше бы звучало «нам», но тут Торопов, сознательно или бессознательно, но старательно и четко проводил линию между собой и всеми остальными. ВАМ поручено. ВАМ доверено.
Торопов не произвел особого впечатления на первом построении.
Люди собрались все серьезные, бывалые. Кого-то из них выдернули из самого пекла боев, кого-то из полков, отправленных на переформирование, а часть прибыла сюда прямо из мест заключения.
Эти держались особняком, глядели на окружающих настороженно, словно боялись, что кто-то там наверху снова что-то перепутал и их сюда привезли по ошибке. Странно, но именно так или почти так они думали и тогда, когда их только что арестовали, прогнали через череду допросов и зачитали приговоры.
Ошибка, думали они. Кто-то ошибся, но там, наверху, скоро все поймут и исправят.
Может, ошибка, думали они и сейчас. А вдруг…
График обучения был очень плотным. Люди знакомились с новыми машинами, вылетали несколько раз на спарке с японскими инструкторами, а потом — сами, без надзора.
Правда, тройка японских истребителей все время крутилась неподалеку от зоны полетов, но на нее внимания почти не обращали. Пока один из русских не попытался оторваться от группы и вылететь к сопкам на другом берегу бухты.
Тройка атаковала сходу, огонь на поражение не вели, трассы очередей неслись мимо нарушителя, указывая направление, тот, не ожидавший такой быстрой реакции, вырываться из клещей не стал, повел машину на посадку и сел — аккуратно, по-инструкторски, на три точки. Зарулил на стоянку и сидел в кабине, ожидая продолжения.
Двое японцев из аэродромной охраны подбежали к самолету, дождались, пока пилот выпрыгнет на землю, потом повели его, подталкивая штыками, к штабу.
До вечера пилоты обсуждали происходящее. Ночевать в казарму номер Двести двадцать третий не пришел, утром его не было за завтраком, на инструктаже и на полетах.
Влип, сказал кто-то из пилотов.
Отправят домой, предположил номер Трехсотый, и там под суд.
Но домой Двести двадцать третьего не отправили. И под суд не отдали.
Когда все построились, Торопов вышел на середину строя. Летчики стояли в две шеренги, буквой «П».
— Товарищи летчики! — громко выкрикнул Торопов.
Получилось неестественно, голос чуть не сорвался, Торопов закашлялся и замолчал.
Костенко и Сухарев стояли за спиной Торопова, цепочка японских солдат тянулась вдоль строя. Солнце отражалось на штыках. На вышке у пулемета копошились солдаты.