Летчики вполголоса переговаривались, пытаясь угадать, зачем их построили.
Японский офицер стоял перед строем, но к Торопову, Сухареву и Костенко не подошел — демонстративно держал дистанцию.
Он-то как раз точно знал, что сейчас должно было произойти. И как бы он к этому ни относился, но это было дело русских, к нему отношения не имеющее. У офицера был приказ — не вмешиваться. Следить за тем, чтобы никто не попытался бежать, а во все остальное — не вмешиваться.
— Позавчера номер Двести двадцать три, — уже тише произнес Торопов, — совершил воинское преступление.
Кто-то из стоящих во второй шеренге хмыкнул.
— Да! — повысил голос Торопов. — Преступление. Он нарушил приказ. Вам всем дали возможность учиться. Осваивать новые машины, готовиться к новой, почетной службе. Ваши товарищи гибнут там, на фронте, чтобы вы тут могли научиться новым приемам. Но вместо этого Двести двадцать третий попытался дезертировать… Дезертировать, товарищи!
Строй явственно вздрогнул.
Им всем недавно дали прочитать приказ номер двести семьдесят Ставки Верховного главнокомандования от шестнадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года. И формулировки его каждый из стоящих в строю помнил хорошо.
— Вы знаете, что этот приказ дает особые полномочия командиру по отношению к дезертиру. Все знают?
Строй молчал.
— Привести Двести двадцать третьего, — приказал Торопов, не оборачиваясь.
Японский офицер махнул рукой, и от домиков штаба двое солдат привели летчика, поставили его перед строем и отошли в сторону.
Руки у летчика были связаны за спиной, ворот гимнастерки расстегнут, ремня не было. Волосы прилипли ко лбу, глаза растерянно бегали от одного лица к другому. Двести двадцать третий словно пытался увидеть в глазах людей, стоявших в строю, даже не сочувствие — жалость. Самую кроху жалости.
Торопов расстегнул кобуру, висевшую у него на ремне.
Торопов очень гордился тем, что из всех русских на этом аэродроме только он имел право носить оружие. Он каждый день отправлялся к сопке, чтобы попрактиковаться в стрельбе.
— У нас нет времени, чтобы прощать предательство, — сказал Торопов. — Каждая минута на счету. Поэтому…
Двести двадцать третий вздрогнул, увидев, как пистолет выскользнул из кобуры.
Двести двадцать третий вовсе не собирался никуда улетать, ему просто захотелось попробовать новую машину по-настоящему, крутануть несколько фигур высшего пилотажа. У себя в полку он считался лучшим пилотажником и был уверен, что у него все получится.
Он хотел как лучше. Это же авиация, здесь приказы принимают к сведению, а не превращают в иконы.
Он попытался объяснить это Торопову, но тот слушать не стал.
Для Торопова этот случай был просто даром небес. Он уже несколько дней прикидывал, к кому и по какому поводу можно придраться, подвести под статью и продемонстрировать всем остальным всю серьезность и безвыходность их положения.
Повезло, подумал Торопов, когда узнал о происшествии.
Не повезло, подумал Двести двадцать третий. Глупо получилось. Единственное, о чем жалел летчик — он долго не увидит жену и сына. Или вообще больше не увидит. Просил, чтобы им передали, мол, погиб при исполнении, но Торопов был неумолим.
— Вы все должны помнить, что в приказе наказание предусмотрено не только для дезертира. — Торопов обвел взглядом строй. — Семья командира, дезертировавшего или сдавшегося в плен, должна быть арестована. Так сказано в приказе. Но…
Торопов замолчал, и наступила звенящая тишина. Люди, стоявшие в строю, ждали.
— Я не говорил вам… — сказал Торопов. — Хотел сделать сюрприз… Хотел, чтобы вы… Каждый из вас мог встретиться со своей семьей. У каждого из вас есть семья — жена, дети. По моей просьбе их привезли сюда.
Строй снова вздрогнул, люди стали переглядываться, послышался шепот.
— Нет, не в Японию. Но рядом, на Сахалин. Думал, что вы сможете заслужить свидание со своими близкими. Однако все сложилось иначе.
Торопов снова оглянулся на японского офицера, тот опять взмахнул рукой, и от домиков привели женщину и мальчишку лет семи.