— Миша? — спросила громко женщина, глядя на Двести двадцать третьего.
— Лена… — простонал Двести двадцать третий.
Мальчишка не сказал ничего, он с интересом рассматривал людей в форме, стоявшие неподалеку самолеты. Он не понимал, что происходит с его отцом, что происходит с ним самим.
Их долго везли на восток. Потом на корабле перевезли через море. Они долго жили в палатках, а вчера утром им сказали, что их ждет отец, и посадили на самолет. Мальчишка несколько раз спрашивал, когда к ним придет папа, ему отвечали — завтра утром.
И вот — утро. Вот — отец. Но к ним с мамой он не подходит, стоит в стороне, только смотрит. Значит, нельзя, понял мальчишка.
— В приказе говорится о наказании для семей командиров Красной Армии, сдавшихся в плен или дезертировавших. — Торопов сделал шаг вперед. — Я должен был арестовать эту женщину и ребенка.
— Миша, что он говорит? — спросила женщина. — Как — арестовать? За что?
— Но мы находимся далеко от Родины, мы входим в состав особой группы, в которой приказы должны выполняться еще жестче. Еще неотвратимей! — Голос Торопова окреп и взлетел над головами людей. — Тут нет и не может быть места жалости…
Торопов повернулся и выстрелил из пистолета. Раз и еще раз, с интервалом в пару секунд.
Попал, как и хотел, в голову. Женщина упала; не так, как умирали, медленно оседая, застреленные в кино. Просто упала. И мальчишка упал. И ему пуля попала в голову.
С десяти шагов, удовлетворенно подумал Торопов. Без подготовки и долгого прицеливания.
— Ни капли жалости! — дрожащим от возбуждения голосом выкрикнул Торопов. — Каждый, кто нарушит приказ, попытается дезертировать или сдаться в плен, должен помнить, что вместе с ним наказание понесут его близкие.
Кровь из простреленных голов двумя ручейками сбегала в ямку.
Двести двадцать третий потрясенно посмотрел на Торопова, на свою семью. Медленно подошел к убитой жене, опустился на колени.
— Лена… — тихо позвал он. — Лена…
Жена смотрела мертвыми глазами в его лицо.
— Как же так… — пробормотал Двести двадцать третий. — Как же…
Торопов подошел к нему и выстрелил в затылок.
Из строя летчиков послышались выкрики, японский офицер что-то коротко приказал, и солдаты подняли винтовки, передернули затворы. Пулемет на вышке повернулся к Особому отряду.
— Не нравится? — спросил Торопов, резко обернувшись к строю. — Кто-то считает, что Двести двадцать третий наказан слишком жестоко? Кто так считает?
Торопов поднял пистолет.
— Давайте, выходите из строя, — пригласил Торопов, задыхаясь от… от счастья? От наслаждения? От чего-то куда более сильного, чем все счастье, которое он испытал за свою жизнь.
Он сделал это! Сделал, и рука у него не дрогнула, не подкатилась к горлу тошнота. Он убил троих — и готов убить еще десять или двадцать. Он хотел, он очень хотел, чтобы кто-то сейчас в строю возмутился. Пусть вполголоса, шепотом…
Но люди в строю молчали. Они все поняли.
Он раньше говорил, что готов убивать ради сохранения своей жизни. Теперь убедился — может. Жаль, подумал разочарованно Торопов. Как жаль…
Потом, вечером, он сказал об этом Костенко и Сухареву.
Торопов пришел через два часа. Вошел в каюту без стука, поставил распечатанную бутылку водки на стол и сел на койку Сухарева, бесцеремонно его подвинув.
Судя по уровню жидкости в бутылке, Торопов успел по дороге сделать несколько глотков.
— У них на корыте настоящий дурдом, — сказал Торопов. — Готовят самолеты, заправляют, поднимают наверх. Этот их Футида очень волнуется, что ваши не справятся. Я ему говорю — не дрейфь. Сорок торпедоносцев на пять линкоров внешнего ряда — как тут промазать? Тут и целиться особо не нужно. Тоже мне — бином Ньютона. Даже я помню — дистанция двести метров, высота десять, угол атаки: семнадцать-двадцать градусов, скорость — сто шестьдесят узлов и наклонить нос на полтора градуса. Ну да, столько летчиков-торпедоносцев мы на Красном Флоте не нашли, но ведь предоставили людей опытных, на тренировках не мазали и в бою не промажут. Смею вас заверить — все получится в лучшем виде. Пикировщикам сложнее, но ведь им бомбить аэродромы. А там самолетики стоят плотными рядами — не промажешь. Ну а высотникам восьмисоткилограммовки бросать из строя пятерок по команде ведущего — много ума не нужно, в строю только удержаться и вовремя на кнопку нажать… Я ему сказал, а он так посмотрел… Хотя у них сейчас у самих проблем выше крыши. Им молодняк усмирять придется. Мальчишки уже и ленточки приготовили смертные, чтобы за микадо умереть… Идиоты, очень обижаются, что не их на смерть посылают… Уже, наверное, даже по чашечке саке принять успели, а тут…