Но эти двое — знали. Эти двое прекрасно понимали, что их жен и детей — троих, двух мальчиков и девчушку — Торопов убьет. Пристрелит на краю летного поля, как тех, раньше.
И все-таки они собрались улетать.
Сухарев посоветовался тогда с Костенко, лицо того исказилось, как от боли. Капитан ничего не сказал и вышел из комнаты.
Тогда Сухарев пошел к японскому офицеру, одолжил у него пистолет и вывел несостоявшихся дезертиров к морю. Рука не дрогнула.
Потом пришлось все объяснять летчикам и уговорить Торопова не трогать семьи. Не было дезертирства. Не успели они.
Только для тебя, сказал Торопов. Ты это впервые вывел человека в расход, спросил Торопов. А когда Сухарев кивнул, Торопов усмехнулся и сказал, что это возбуждает. Правда, лейтенант?
— Они были виноваты, — сказал Сухарев.
— И что? Что следует из этого? — Торопов потер лицо руками. — Я чего-то не понимаю, наверное. Вы хотите мне доказать что-то? Что я негодяй, а вы молодцы? Все в белом?
Торопов вспомнил свой берлинский мундир и кашлянул, немного смутившись.
— Подождите, парни… — Торопов хлопнул ладонью по колену. — Вы не согласны с чем-то? Не нужно было договариваться с японцами? Вы что, не понимаете? Если бы японцы не ударили по американцам, то рано или поздно ударили бы по Союзу. Вы это понимаете?
— Понимаем, — сказал Сухарев, посмотрев на молчащего Костенко.
— Понимаете… Если бы вам сказали, что нужно рискнуть. Пожертвовать собой или еще тремя сотнями человек… Это ведь меньше батальона. На фронте каждый час гибнет по батальону. Каждые полчаса. Батальон — даже не разменная монета. Так, порция горючего для войны. Спичка. Лучина. Сгорел — выбросили. Сколько народу у вас на глазах погибло двадцать второго июня? Что, меньше? А если бы кто-то предложил угробить три сотни летчиков, чтобы не было этой войны? Вы бы и тогда сказали, что это слишком большая цена? Не молчи, капитан, не молчи! Скажи! Сам скажи, не жди ответа от этого мальчишки! Ты бы умер, чтобы жили твои родные? Умер бы?
— Умер, — глухо сказал Костенко.
— Так и любой бы из этих умер… — Торопов махнул рукой куда-то в сторону. — Ну, кроме тех, которых лейтенант пристрелил. Я ведь специально предложил набирать в группу семейных. Причем таких, чтобы у них в семьях все в порядке было — любовь и уважение. Думаешь, ваш великий гений товарищ Сталин не понял, зачем я сюда еще и семьи тащил? Прекрасно он все понял, большого ума человек. Гигант мысли. Но вы смотрите на меня, как на убийцу. На меня, а не на него. Как на убийцу, а не на человека, который спас Москву и весь ваш гребаный Совок. Думаете, мне Сталин спасибо сказал? Нет, он решил меня уничтожить. Меня, слава богу, предупредили. И черт с ним, со Сталиным. Но вы — твари неблагодарные. Умереть они решили… Чтобы мне стыдно стало? Идиоты! Мне не может стать стыдно. Не может! Потому как я знаю, что самое главное в жизни. Не деньги, не бабы, не жена с детьми и не Родина. Самое главное в жизни — это жизнь. Возможность дышать, возможность думать, жрать, пить, срать… Это — главное. И я вам предложил это самое главное. Как перед свиньями бисер высыпал. Что смотрите на меня? Скажите, что не нужно было всего этого затевать! Ну скажите!
Торопов еле сдержался, чтобы не врезать в лицо кого-то из этих идиотов. Ему, собственно, было наплевать — выживут они или завтра отправятся на корм рыбам. Ему хотелось иметь при себе двух благодарных людей, обязанных ему жизнью. А они…
Но с другой стороны, они сейчас своим упрямством оскорбляют его. В лицо плюют. Они хотят быть чистыми, а он, значит…
— А зачем вы здесь? — спросил вдруг Сухарев.
— Что значит — зачем?
— Младший сержант Майский пожертвовал своей жизнью ради семьи своего командира, — сказал Сухарев. — Я тогда не мог понять смысла его поступка. Идет война, гибнут люди, от него, от младшего сержанта Майского в том числе, зависит — остановим мы немцев или нет. Он может драться, может убивать немцев, а он умирает ради женщины и двух детей. Я не мог понять… Не мог… А здесь… На острове вдруг понял. Он ведь не с немцами воевал. И я — не с немцами воевал. Понимаете? Он защищал людей. Не абстрактный народ, а вот эту женщину и вот этих детей. Разве это плохо?
Лейтенант смотрел на Торопова немного удивленно, словно его поразило, что взрослый человек, даже старый — ведь сорок лет это уже старость, — как он не понимает таких простых вещей.