Не отводя оружия от Сухарева, Торопов сделал еще глоток из бутылки.
— Ты ради чего подыхать собрался, Сухарев? Ради каких-то идеалов, вдруг проснувшихся в твоем убогом мозгу? Это сейчас ты не боишься…
— Боюсь, — сказал Сухарев, сглотнув.
— Ну вот, хоть одна нормальная реакция…
— Боюсь, что остальные подумают… Решат, что я струсил и не вышел на палубу. Скажут, что я…
— Понятно… — разочарованно протянул Торопов, опуская оружие. — Понятно… А ты, капитан, ты зачем собрался умирать? Ну хрен с ней, с полной свободой. Предположим, я разрешу тебе забрать семью с собой. Все вместе будете жить. Все живы, все здоровы… Знаешь, какую жизнь можно организовать твоим детям и жене в будущем? А так, если ты подохнешь сегодня, они останутся в сорок первом году. Вдова и сироты. И да здравствует товарищ Сталин! Их-то сюда не привозили, они остались там, на материке… Ты понимаешь, что своей смертью ты им хуже сделаешь? Можешь это понять? Ради чего ты им жизни искалечишь? Скажи, капитан! Никто ведь о твоем геройстве не узнает. И даже если бы узнала твоя жена… вдова, что ты так героически себя угробил, мог выжить, а угробил… она счастлива будет? Ей же всю жизнь пахать придется, у нее ведь профессии нет. Жена командира — профессия. А вдова, даже еще после войны… Она полы мыть будет, стиркой подрабатывать. У нее хватит сил и средств, чтобы твоим детям образование дать? Хватит? Нет? Ты ведь даже не подумал об этом, капитан, любящий муж и заботливый отец…
На лице Костенко играли желваки, но капитан молчал.
— Нечего ответить… — удовлетворенно протянул Торопов. — А если нечего ответить, значит, нечего и в самолет лезть. А что остальные подумают… Наплевать на то, что остальные подумают. Они подохнут, а вы будете жить. Тут даже и решать нечего. Можете выйти на палубу, помахать им рукой.
Торопов посмотрел на часы.
— Так, пора собираться. Или, если вам так тоскливо будет смотреть вслед улетающим товарищам, оставайтесь в каюте. Закройтесь, допейте водку. И к вечеру все станет выглядеть совсем иначе. А когда мы отсюда выберемся… Из этого гребаного времени, то вы быстро забудете о глупостях, которые вам лезли в голову… — Торопов поставил пистолет на предохранитель и спрятал в карман. — Вы как хотите, а я схожу, полюбуюсь вылетом.
Сухарев встал с койки.
— Романтики, мать вашу так… — Торопов тоже встал с койки. — Я бы…
Договорить он не успел — Сухарев ударил. Четко и сильно, как на занятиях. Торопов захрипел и стал оседать.
Костенко подхватил его и положил на койку.
— С-суки… — прохрипел Торопов.
Снова его ударили… Обманули и ударили, как тогда, во дворе возле дома… Миллион лет назад. С тех пор произошло много всего, но он помнит, как Нойманн и Краузе подхватили его ослабевшее тело и потащили в машину… Вот как сейчас Костенко и Сухарев тащат его из каюты. Зачем?
— Зачем?.. — прохрипел Торопов.
— Мне нужен штурман, — сказал Костенко.
— Ка… какой штурман? — Торопов дернулся, его не удержали, он упал и ударился лицом о край койки.
Вскочить ему не дали, навалились, скрутили руки за спиной каким-то ремнем.
— Твари!.. — хрипел Торопов, вырываясь. — Сволочи!..
Лицо он себе разбил, кровь текла на пол, брызгами летела на стену.
— Нет-нет-нет… — Торопов попытался ударить ногой, но у него не получилось.
Дыхания не хватало, сердце билось уже где-то в мозгу, череп пульсировал в такт бешеным ударам сердца и вот-вот должен был разлететься не куски.
— За что?! — выкрикнул Торопов.
— Вот именно, — сказал Костенко и толкнул Торопова на койку. — Вот именно — за что. Ради чего. Ты подличал и предавал — ради чего? Ради чего ты убил женщину и ребенка?..
— Я же… я же говорил — ради победы. Ради спасения Москвы… — быстро забормотал Торопов.
С ним говорили, значит, есть шанс. Он сможет… сможет объяснить, обосновать… запутать и обмануть, в конце концов. Это он умеет прекрасно — врать и запутывать.