— Правильно, — сказал Лешка. — Вот еще… документы забери… Ничего, что я с вами на «ты», товарищ капитан?
Лешка попытался расстегнуть нагрудный карман гимнастерки, но не смог.
— Сам достань… — попросил Лешка.
Пыль под ним почернела от крови, и говорил он еле слышно.
Костенко достал липкие на ощупь бумаги.
— Все, — прошептал Лешка. — Штурману привет передай…
Выстрел из темноты. Пуля задела плечо капитана, разорвала гимнастерку и оцарапала кожу.
— Суки… — Лешка выстрелил из «маузера» дважды, на третий раз пистолет сухо щелкнул. — Бегом, капитан Костенко… И патроны сейчас кончатся, и я… я тоже кончусь…
Костенко побежал.
Это было неправильно, это было подло — бросить раненого Лешку… умирающего Лешку в луже крови, но если бы и капитан Костенко тоже остался, то это бы значило, что все было сделано впустую… И Лешкина смерть — впустую… И его смерть… А Лиза и дети… Они…
Костенко догнал жену и детей, подхватил сына и побежал вперед, к самолету. Лиза, задыхаясь, бежала рядом с ним.
— Ты сможешь? — крикнул, не останавливаясь, Костенко. — Сможешь винт провернуть? Помнишь, как в тридцать седьмом?.. Сможешь?
— Смогу… — выдохнула Лиза. — Я все смогу… Ты…
— Потом… — Костенко схватил жену за руку и тащил за собой. — Потом поговорим…
За спиной «ТТ» ударил дважды.
Когда Костенко подбежал к самолету, от деревни донесся еще один выстрел, но на таком расстоянии капитан не смог разобрать, из чего стреляли. Если из его пистолета, то это был последний выстрел. Если стрелял кто-то из мародеров, то…
Костенко посадил детей в заднюю кабину, сам залез на место пилота.
Лиза, пошатываясь, подошла к пропеллеру, взялась за лопасть.
— Контакт! — хрипло выкрикнула Лиза и рванула винт в сторону.
— Есть контакт… — ответил Костенко, молясь, чтобы двигатель не подвел, завелся. — Есть контакт…
Мотор чихнул, лопасти замелькали, слились в прозрачный круг.
Лиза отошла в сторону и стояла, опустив руки.
— Ты что? — крикнул Костенко, пытаясь перекричать рев двигателя.
Лиза что-то тихо сказала, Костенко не разобрал, увидел только, как шевельнулись ее губы.
— В машину! — крикнул Костенко. — В машину!
Лиза покачала головой и отступила на шаг. Она и руки спрятала за спину, будто боялась, что муж схватит за них и втащит в самолет.
— Мама! — пронзительно закричала дочка.
И сын закричал что-то, попытался вылезти из кабины.
Лиза замерла, потом бросилась к самолету. Костенко дождался, когда жена сядет к детям, и повел машину на взлет. Когда «У-2» поднялся метров на пятьдесят над землей, капитан развернул его к деревне.
Он попытался рассмотреть, что случилось с Лешкой, но ничего не увидел в сумерках.
Костенко дважды качнул крыльями, прощаясь с Лешкой, и развернул самолет навстречу солнцу, край которого уже появился над горизонтом.
Мертвый Лешка сидел на земле, неловко наклонившись в сторону. Он расстрелял все патроны: два в темноту, скрывавшую врага, и третий — себе в сердце.
Перед смертью, нажимая на спуск, Лешка успел подумать, что семья… семья — это главное… И успел пожалеть, что понял это так поздно… поздно…
Глава 3
Он все-таки уснул. Пока они ехали на машине, Торопов сидел, забившись в угол заднего сиденья и, зажмурившись, уговаривал себя, что ничего не произошло. Ничего. Он не переместился во времени, нет. Не переместился, потому что это невозможно в принципе. Что бы там ни писали фантасты — невозможно! Именно потому, что об этом пишут все кому не лень. Сколько раз он читал о том, что путешествие во времени невозможно… Пусть даже из-за движения планет и звезд невозможно, одного этого достаточно, чтобы поставить на путешествиях во времени жирный черный крест.
Земля вращается вокруг Солнца, оно — вокруг центра Галактики, Галактика тоже не стоит на месте, и даже если кто-то сумеет придумать способ переместиться на… пусть даже на одну минуту, то путешественник окажется в космосе. В безвоздушном, мать его, пространстве, и лопнет, как надутый воздухом пузырь.
Торопов читал об этом и хорошо помнит. Точные и естественные науки ему не давались со школы, какие-нибудь теоретические выкладки из статьи по физике он бы не запомнил, а вот эта картинка с лопающимся в безвоздушном пространстве человечком засела у него в голове намертво. Путешествие невозможно. И все тут.
Это такой литературный прием, как вся книжная ерунда о «попаданцах». Это метод, позволяющий столкнуть настоящее с прошлым, обнародовать свой взгляд на историю, продемонстрировать свою крутизну, компенсировать осознанную неполноценность… Торопов, бывало, любил поболтать с коллегами об этом, но, естественно, в очень узком кругу, а при посторонних свидетелях, на сайте, на форумах, в своих статьях, он, конечно, именовал это патриотизмом, отданием долга отцам-дедам…