Не отвлекаться, приказал себе Торопов. Думать.
Значит, если предупредить Гейдриха, то он останется жив. Или даже приготовить антибиотик, привезти его из будущего и ввести после операции… Гейдрих останется жив. Неплохой администратор, не дурак, «мозг Гиммлера», как называл его Геринг.
Оказывается, Торопов много знал и, что самое странное, много помнил о Гейдрихе. Никогда особо не выделял его из важных персон Третьего рейха, но вот сейчас, когда возникла необходимость, информация всплывала из глубин памяти и выстраивалась в ровные ряды.
Только вот точной даты покушения вспомнить не удавалось.
Значит, тот, кто владеет этой информацией, может либо оставить Гейдриху жизнь, либо ее отобрать. Кто именно эту информацию получит — Торопову неизвестно. Из этого следует, что немцы сами должны решать, что делать с информацией. Пусть решает Нойманн, а Торопову на это наплевать.
Пусть все решает Нойманн.
Торопов подвинул к себе лист бумаги, взял карандаш.
Значит, никаких оценок — только информация.
Где, когда, каким образом.
Это по Гейдриху.
Затем — написать о покушении на Гитлера. Об этом, в мюнхенской пивной. То, что он уже рассказывал об этом, ничего не значит. Все должно быть зафиксировано в письменном виде. И каждую информацию — на отдельном листе, не нумеруя. Нойманн не дурак, поймет, что Торопов оставил ему возможность маневра. Пусть сам скомпонует листы, решит, кому какие.
Гесс? Обязательно. Рудольф в сорок первом полетит в Англию… в мае сорок первого. Если кто-то захочет его остановить — будет такая возможность. Если информацию передадут самому Гессу, то он будет знать о провале операции и о том, что в результате придется просидеть хрен знает сколько времени в Шпандау… Сможет передумать. Главное — никаких оценок. Никаких.
Отдельно — листок с подозрениями Шелленберга о Мюллере. Отдельно — о Бормане. Отдельно — Канарис, английский агент.
Японцы, которые не ударят по Союзу осенью сорок первого, и о сибирских дивизиях.
Торопов писал быстро, с каким-то самозабвением, исписав очередной лист, почти отбрасывал его в сторону и брал следующий. И следующий. И следующий.
Торопов даже не заметил, как пришел Нойманн.
Когда из-за плеча вдруг появилась чужая рука и взяла со стола исписанные листы, Торопов вздрогнул и оглянулся.
— Ну-ка, ну-ка… — пробормотал Нойманн, быстро просматривая листы. — Интересно…
Торопов отложил карандаш в сторону и ждал.
Голова была прозрачной. В желудке — холодная пустота. Сердце стучало часто, но ровно.
Прочитав содержание очередного листа, Нойманн клал его на стол. Лицо сосредоточено, брови чуть нахмурены. Понять, нравится ему прочитанное или нет, — невозможно.
Торопов отвернулся к окну. Закрыл глаза.
На свете больше ничего не было — только легкий шорох листов бумаги.
Сколько он успел исписать листов? Торопов попытался вспомнить, но не смог. К тому же он не нумеровал их.
Черт возьми, как долго все это продолжается!
Пытка чтением — такого даже китайцы не изобрели. Лист. Еще лист. Еще… Тишина.
Тишина.
Торопов открыл глаза, повернул голову к Нойманну, тот стоял, скрестив руки на груди, и с любопытством рассматривал Торопова, будто увидел в нем что-то новое, забавное. Даже нет, не забавное, а нечто особенное, что превратило обычного маленького человечка, жидкое дерьмо, как тонко выразился несколько часов назад Нойманн, в существо значимое, достойное внимания.
— Очень неплохо, — сказал Нойманн искренне. — Неожиданно неплохо.
— Я… — начал Торопов, чувствуя, как щека дергается, как судорога искажает его лицо. — Я — старался… Я…
Торопов почувствовал, что еще секунда, и он заплачет, разрыдается как ребенок.
— Пожалуй, мы с вами сможем работать, — сказал Нойманн.
Торопов всхлипнул и закрыл лицо руками.
— Жить хочется? — спросил Нойманн.
Торопов кивнул, не отрывая рук от лица.
— Это я понимаю. — Нойман легко похлопал Торопова по плечу. — Но вы же не просто жить хотите, вам хочется — с удобствами?
— Я…
— Не нужно объяснений по поводу внезапной искренней любви к Великой Германии. В это никто не поверит. И про ненависть к большевикам — тоже не стоит. Если что-нибудь подобное ляпнете при серьезных людях, будете выглядеть смешно и нелепо. Говорите уж об основных побудительных мотивах. Что там у нас? Жизнь? Понятное дело, как же без нее… Что еще?
— Я… — снова попытался сказать Торопов и снова не смог, спазмы душили его, не давали говорить.