— Но ведь вам никто не мешает все подготовить и сообщить хоть сейчас готовый результат. — Сталин внимательно смотрел на Орлова, следил за каждым его жестом. — Вы можете отправиться в будущее или прошлое, там хоть год, хоть десять сидеть и размышлять, а потом…
— Я уже говорил — не все от меня зависит. И я не так свободен в перемещениях во времени, как это может показаться… — Орлов встал, одернул гимнастерку. — Вот и сейчас я вынужден откланяться. Дела, знаете ли…
— Боюсь, вы упускаете из виду еще одно обстоятельство, — сказал Сталин. — Или делаете вид, что не придаете ему значения…
— Что вы имеете в виду?
— Если вы сказали правду и нападение на Перл-Харбор действительно состоялось…
— Я сказал правду.
— Я и не сомневаюсь, — по-отечески улыбнулся Сталин, мгновенно став похожим на свои официальные фотографии с детьми. — Но ведь вас должно интересовать не только то, как восстановить историю, но и то, почему произошло такое вот нарушение обычного ее течения. Я бы в первую очередь попытался выяснить именно это. Может, если устранить причину изменения, то не придется ломать голову над всем остальным…
— Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы, — пробормотал Орлов.
— Что? — не понял Сталин.
— Так, к слову пришлось. — Орлов пригладил волосы и вздохнул. — Я постараюсь все подготовить в кратчайшие сроки. Может быть, даже до завтра — не хочу рисковать. Если для решения проблемы понадобится время…
— Или путешествия в нем, — сказал Сталин. — Значит, вы позвоните в секретариат, как обычно, и товарищ Поскребышев…
— Да, я помню. И помню, что лучше — после полуночи. Я помню… — Орлов, не прощаясь, кивнул, взял со стола папку и шагнул к двери.
Он ждал вопроса.
Он ждал вопроса уже давно, думал, что Сталин должен был задать его еще во время прошлой встречи, но тот упрямо вопрос не задавал. И это удивляло Орлова. Удивляло настолько, что на этот раз он не выдержал.
Не доходя до двери, Орлов остановился и четко, через левое плечо, повернулся к хозяину кабинета.
— Что-то еще? — спросил тот.
— Двадцатого июля немцы сообщили, что…
— Я знаю, что сообщили немцы двадцатого июля, — не поднимая головы от карты, сказал Сталин. — Они лгут. Мой сын не мог сдаться в плен…
— Он… — начал Орлов, но замолчал.
— Если он стал предателем, то… он не мой сын.
— Он не пошел на сотрудничество с немцами, — тихо сказал Орлов. — Все, что они говорили и скажут…
— Мой сын не может быть предателем… И если вы думаете, господин Орлов, что я стану вас просить его вытащить из плена или не допустить того, чтобы он в плен попал, то вы… Я хорошо усвоил правила вашей игры. И до декабря я буду играть по ним. До декабря…
— Хорошо, — сказал Орлов и вышел из кабинета.
— До декабря, — повторил Сталин.
Полуторку мотало из стороны в сторону, борта скрипели и громыхали, что-то лязгало под кузовом, и лейтенанту Сухареву постоянно казалось, что еще один такой скачок, и машина просто развалится на куски.
Сидевшему у заднего борта Сухареву приходилось все время держаться за доски кузова — остальным, сидевшим у кабины, доставалось куда меньше. Но Сухарев не завидовал им. Он сам выбрал себе место, так, чтобы видеть одновременно и арестованного капитана Костенко, и его жену с детьми, и на всякий случай штурмана из экипажа «восьмерки», старшего лейтенанта Зимина.
То, что он пытался остановить Костенко ночью и даже был им избит, ничего не меняло. Избит-то он, конечно, избит, но как-то уж очень нарочито, что ли… Распух нос, разбита губа — все? И это сделал человек, которому нужно было во что бы то ни стало захватить самолет и вывезти свою семью? Если бы самому лейтенанту Сухареву пришлось вот так прорываться, он бы дрался куда злее… Если бы пришлось…
Не пришлось бы, зло оборвал себя лейтенант. Он бы никогда не стал вот так… Сухарев задумался, пытаясь подобрать нужное слово, характеризующее поступок капитана Костенко. Предавать? Подличать?
Есть долг, обязанность, присяга, в конце концов, и никто не смеет сам себя от присяги этой освободить. Отец Сухарева как-то сказал сыну, что если человек дает слово, то оно ему больше не принадлежит. И взять его назад — это украсть. А красть — грех. Страшный грех…
Так вот, как бы красиво ни выглядело то, что Костенко спасал свою семью, было это подлостью и предательством. Не предательством Родины, нет, а предательством своих товарищей. Для Сухарева это было немыслимо. Невозможно.